Недалеко от околицы им повстречалась процессия, которую Завальнюк не без сарказма назвал поисковой партией, — несколько взбудораженных, вооруженных охотничьими ружьями и керосиновыми лампами мужиков, один из которых вел за собой запряженную в подводу лошадь. В подводе полулежал участковый Петров с сигаретой на губе и заплетающимся языком подавал громкие, на весь лес, команды, которых никто не слушал. Он остался весьма недоволен необходимостью уступить свою «плацкарту» покойнику, о чем не замедлил громогласно оповестить присутствующих.
На Завальнюка, который в данный момент держал тело подростка на руках, ворчание участкового не произвело ни малейшего впечатления. Он высказался в том смысле, что не нанимался шагать с трупом на руках за пустой подводой, после чего бережно, но очень решительно опустил тело на соломенную подстилку, так что Петрову волей-неволей пришлось спешиться. Тогда, цепляясь одной рукой за телегу, чтобы не упасть, участковый устроил Завальнюку и Холмогорову форменный допрос, нимало не стесняясь посторонних, которые с огромным интересом прислушивались к разговору.
К счастью, Завальнюк по собственной инициативе принял весь огонь на себя, практически полностью избавив Алексея Андреевича от участия в разговоре. Он довольно правдиво и весьма подробно описал их совместные действия как на подворье Егорьевых, так и на лесной дороге. Правда, от изложения выводов, к которым пришел после осмотра трупа Степана Егорьева, заготовитель предпочел воздержаться, и Холмогоров не мог его за это осуждать. Вообще, у него сложилось впечатление, что участковый почти не слышит ответов на собственные вопросы, а того, что слышит, не может понять. Время от времени он встряхивал головой и принимался вертеть ею из стороны в сторону, будто пытаясь уразуметь, откуда до него доносится голос и, главное, чей.
Когда изрядно разросшаяся траурная процессия приблизилась наконец к зданию управы, окончательно утомленный допросом Петров вяло махнул рукой и велел оставить его в покое и не мешать писать протокол осмотра места происшествия. Место какого именно происшествия он имел в виду, осталось загадкой; впрочем, вероятнее всего, ничего писать участковый даже не собирался, а собирался он, напротив, хлопнуть еще граммов двести пятьдесят и завалиться спать, благо время было уже позднее и на улице почти стемнело.
В теплых бархатистых сумерках Холмогоров двинулся домой. В его усталом мозгу вдруг родилась странная фантазия: ему представилось, что, отворив дверь, он застанет в доме отца Михаила, вернувшегося из своих странствий. Он попытался представить, как может выглядеть исчезнувший священник, но из этого ничего не вышло: мешал Завальнюк, который зачем-то увязался провожать Алексея Андреевича. Заготовитель дымил ядовитой «Примой» и громко, явно работая на публику, сетовал на несчастье, в один день начисто истребившее фамилию Егорьевых.
Возле калитки он наконец прервал свой бесконечный монолог и тихим, интеллигентным голосом пожелал Алексею Андреевичу спокойной ночи. Холмогоров ответил ему тем же, отворил калитку и вошел во двор. Идя по тропинке к крыльцу, он услышал у себя за спиной характерный щелчок зажигалки — Завальнюк прикуривал очередную сигарету.
На полпути Холмогоров обернулся и увидел, что заготовитель по-прежнему стоит у калитки и, облокотившись о гнилой штакетник, с праздным видом глазеет по сторонам, как будто просто вышел подышать свежим воздухом. Огонек его сигареты ярко горел в сумерках. Заметив, что на него смотрят, Петр Иванович приподнял свою смешную шляпу с накомарником и вежливо подвигал ею над головой. Холмогоров кивнул и, больше не обращая на заготовителя внимания, поднялся на крыльцо. Он чувствовал, что Завальнюк остался у калитки не просто так, а с одной-единственной целью — убедиться, что Холмогоров пошел не куда-нибудь, а именно домой. Фальшивый заготовитель не очень-то и скрывал свои намерения; Холмогоров вспомнил, что так и не выяснил, кем же является Петр Иванович на самом деле, но мысленно махнул на это рукой: на сегодня с него было достаточно. Все, чего ему сейчас хотелось, это поужинать, чем бог послал, и лечь спать, сняв наконец жесткий кожаный корсет, подпиравший его поврежденную во время давнего падения со строительных лесов спину.
Однако не тут-то было. Уже протянув руку, чтобы открыть дверь, Холмогоров вдруг заметил четыре глубоких параллельных борозды, отчетливо видневшихся на серых некрашеных досках. Борозды были проведены чем-то острым — пожалуй, что когтями, — и произошло это во время отсутствия Алексея Андреевича: он отчетливо помнил, что днем этих борозд здесь не было.
Приглядевшись к бороздам внимательнее, Холмогоров зябко передернул плечами: когти, что оставили на двери эти отметины, были еще те. Ни одна собака, ни один волк не мог иметь таких когтей; скорее всего совсем недавно здесь побывал матерый медведь.
Думать о том, что где-то рядом бродит огромный зверь, не побоявшийся средь бела дня ломиться в дверь человеческого жилья, было жутковато. Что понадобилось медведю в доме? Как он ухитрился пробраться незамеченным во двор? И главное, зачем он это сделал?
— Что-то не так?
Холмогоров вздрогнул от прозвучавшего прямо над ухом голоса, но это снова был Завальнюк. Наклонившись, заготовитель вгляделся в отметины на двери, потом достал из кармана куртки электрический фонарик и осветил их.
— Ого! — сказал он с уважением. — Медведь, что ли?
Холмогоров в ответ лишь пожал плечами, постаравшись не показать, как он рад, что Завальнюк так кстати задержался у калитки.
— Чокнутый какой-то медведь, — задумчиво продолжал заготовитель, медленно водя лучом фонарика по доскам крыльца у себя под ногами и дальше, по травянистой земле двора. — Что он тут потерял? О, смотрите-ка, следы!
Луч фонарика остановился, упершись в рыхлую землю заботливо вскопанной отцом Михаилом грядки, на которой в отсутствие хозяина уже дружно взошли какие-то бойкие сорняки. В мягкой почве глубоко отпечатались следы лап, которые ни с чем нельзя было спутать. Судя по этим следам, здесь действительно побывал медведь, но, к счастью, убрался восвояси — следы вели прочь от крыльца.
— Ушел, — сказал Завальнюк. — И на том спасибо. Было бы хуже, если бы вы вошли и застали его сидящим за столом или, к примеру, лежащим в постели… Такая, знаете ли, сказочка про Машу и медведя, только наоборот.
Шутка была столь же удачной, сколь и неуместной. Где-нибудь в Москве или хотя бы в Барнауле она бы наверняка прозвучала не так; здесь же, посреди тайги, на пороге наступающей ночи, эта шуточка вызывала содрогание.
Где-то в лесу протяжно крикнула, пробуя голос перед вылетом на охоту, ночная птица. В ответ раздался сатанинский хохот. Завальнюк вздрогнул, луч фонарика сместился сантиметров на двадцать в сторону.
— Это филин, — пояснил Холмогоров.
— Да знаю я, — сердито ответил заготовитель. — Просто никак не привыкну. Что за дьявольский голосок у этой птички! Хотите посмотреть, куда ведут следы?
— В лес, надо полагать, — устало произнес Холмогоров. — Вы что, хотите разбудить его, похлопав по плечу, и спросить, зачем он ко мне приходил?
Завальнюк негромко рассмеялся.
— Нет, — сказал он, — это было бы уж чересчур даже для меня. Но надо же убедиться, что он ушел, а не поджидает вас где-нибудь за углом бани или, гм… в каком-нибудь другом, более посещаемом и уединенном местечке.
— Ну, это все-таки медведь, а не наемный убийца…
— Как знать, как знать. Вы идете?
Холмогоров молча кивнул, соглашаясь, и подумал, что всю вторую половину сегодняшнего дня этот заготовитель вертит им как хочет, ухитряясь при этом с виду оставаться добродушным простачком.
Идя по медвежьим следам, они обогнули дом и вышли на зады. Косолапый не церемонился: он истоптал в огороде все грядки, а следы его когтей виднелись не только на входной двери, но и на оконных рамах, как будто медведь пытался пробраться в дом всеми мыслимыми способами. Холмогоров представил себе, как он бродил тут, вставая на задние лапы и заглядывая в окна, и от души порадовался своему отсутствию дома в этот волнительный момент.