Он закурил новую сигарету и озадаченно поскреб макушку. Да, вот это поворот… В животе у него снова начал стремительно расти холодный скользкий ком, и, чтобы окончательно во всем разобраться, чтобы раз и навсегда понять, пан он или пропал, Иван Данилович тяжело выбрался из-за стола и, пошатываясь, побрел к выходу. По дороге он зачем-то снял с гвоздя и нахлобучил на голову засаленную фуражку с двуглавым орлом — затем, как видно, чтобы лаковый козырек хоть немного затенил непроспанные, заплывшие, розовые с перепоя глаза.
В коридоре было тихо и сумрачно. Иван Данилович подошел к двери приемной, подергал ручку, постучал. Ему никто не ответил, дверь была заперта на ключ. На косяке виднелось какое-то пятно, которого здесь раньше не было. Качаясь, как корабль в штормовом море, Петров добрел до выключателя и щелкнул клавишей. Ничего не произошло, электричества опять не было. Тогда он вернулся к двери приемной и со второй попытки зажег спичку.
Пугливый оранжевый огонек осветил неровный, облупленный дверной косяк с красовавшейся на нем пластилиновой печатью. Печать была незнакомая, и у Петрова разом отлегло от сердца. Холодный ком под ложечкой начал рассасываться и в два счета растаял без следа, будто его там никогда и не было. Для полной уверенности Иван Данилович наклонился и, щуря глаза, чтобы лучше видеть, с трудом разобрал выдавленную по кругу надпись на печати: «Краевое управление ФСБ».
Все было ясно: Потупу замели, и сейчас он, скорее всего сидел под замком, дожидаясь катера, который доставит его, скованного стальными браслетами, на Большую землю, в барнаульский СИЗО… Это было хорошо; это было, черт подери, здорово!
— Доигрался хрен на скрипке, — громко объявил Петров в тишине пустого коридора и, бросив на пол горелую спичку, направился к выходу.
Он старался ступать как можно тверже и к тому времени, когда вышел на крыльцо, уже настолько совладал со своим вестибулярным аппаратом, что ухитрился сойти по ступенькам, ни разу не оступившись. Очутившись на твердой земле, Иван Данилович солидно откашлялся, привычно, дернув за козырек, поправил фуражку и довольно-таки ровно зашагал через улицу к себе домой.
По дороге он вспомнил, что вчера вечером, кажется, варил пельмени. Ну да, точно, варил! Решил, понимаете ли, в очередной раз начать новую жизнь, наварил целую кастрюлю пельменей и стал ими давиться, запивая вместо водки прокисшим магазинным пивом. А поскольку аппетита у него не было, — откуда ж он возьмется, без водки-то! — то пельменей в кастрюле осталось больше половины. Он их выложил на блюдо, сверху миской накрыл и оставил прямо посреди стола, чтобы после про них не забыть. Это был прямо-таки подарок судьбы: Иван Данилович вдруг ощутил зверский голод и решил, что холодные вчерашние пельмени сегодня придутся как нельзя кстати.
Он бросился к себе во двор, взбежал по вихляющимся ступенькам на шаткое крыльцо и вошел в дом. В доме у него было еще сумрачнее, чем в управе, и пахло нежилым. По затянутым паутиной углам кучками лежал кое-как сметенный мусор, повсюду валялась скомканная, нестираная одежда, а на шаткой лавке рядом с умывальником высилась пирамида грязной посуды. Впрочем, сейчас, в сумерках, за несколько минут до захода солнца, всего этого можно было не замечать. Честно говоря, Иван Данилович настолько опустился в последнее время, что не видел этого даже при ярком солнечном свете.
Чтобы не переломать себе ноги, он зажег керосиновую лампу, скинул фуражку и китель и первым делом полез на полку. Заветная бутылка была на месте, и блюдо с пельменями никуда не делось за время его отсутствия — так и стояло посреди стола, на том самом месте, где он его вчера оставил. Разве что не подпрыгивая от нетерпения, Петров поставил на стол бутылку и лампу, наспех протер несвежей тряпкой жирную вилку, дунул для порядка в стакан и уселся за стол. Выдернув зубами бумажную затычку, он наклонил бутылку над стаканом. Душистый самогон тетки Груни, аппетитно булькая, полился в стакан; свободной рукой Иван Данилович снял и отставил в сторонку миску, которой были накрыты пельмени.
Стакан наполнился доверху, но драгоценный самогон продолжал течь, переливаясь через край и растекаясь по голой замусоренной столешнице блестящей, благоухающей таежными травами и сивушными маслами лужей. Участковый Петров этого не замечал, завороженный представшим его взору зрелищем.
Пельменей на блюде не было. Вместо них среди комочков прилипшего теста и желтых пятен застывшего жира лежала мертвая лисья голова. Казалось, оскаленная пасть издевательски ухмыляется прямо в лицо остолбеневшему участковому; приглядевшись, Иван Данилович понял, что ошибся: один пельмень все-таки уцелел и теперь жутковато белел, зажатый мелкими, острыми, как иголки, лисьими зубами.
Участковый инспектор Петров выронил бутылку, вскочил, с грохотом опрокинув стул, и, как был, без фуражки и кителя, опрометью выбежал из дома в сгущающиеся вечерние сумерки.
— Жалко, — сказал подполковник Завальнюк, с ненужной старательностью шаркая подошвами о лежащий у входной двери домотканый половичок.
Холмогоров, неумело возившийся у стола с керосиновой лампой, обернулся к нему, отметив про себя, что Петр Иванович продолжает играть роль добродушного, но недалекого заготовителя пушнины — по привычке, наверное, а может, чтобы не выходить из образа.
— Простите? — вежливо переспросил он, будучи не в силах сообразить, к чему относилась оброненная Завальнюком реплика. После всего, что они с Петром Ивановичем повидали и узнали в Сплавном, сожалеть можно было о многом — точнее, о многих.
— Я говорю, жалко, что Потупу мы упустили, — пояснил Завальнюк, сходя наконец с половика и пристраивая в уголке на лавке свой неразлучный портфель. — Этот тип мог бы рассказать нам очень много интересного. Гораздо больше, чем участковый… Позвольте-ка мне…
Он мягко отобрал у Холмогорова лампу, в два счета отрегулировал фитиль, чиркнул зажигалкой, и в доме сразу стало светлее. Изгнанная из холостяцкой обители отца Михаила тьма сгустилась за оконными стеклами, мигом превратив синие вечерние сумерки в непроглядную ночь.
Холмогоров устало опустился на табурет, вытянув под стол гудящие, натруженные за день ноги. Разыгрывать роль гостеприимного хозяина у него не осталось сил. Целый день они с Завальнюком бродили по поселку и его окрестностям, силясь отыскать Потупу, который словно в воду канул. Жена Потупы утверждала, что Семен Захарович отправился вверх по реке удить рыбу, но Завальнюк, а вместе с ним и Алексей Андреевич сочли эту версию шитой белыми нитками. Впрочем, к большому облегчению Холмогорова, Петр Иванович вел себя в доме у Потупы вполне пристойно: столов на хозяйку не опрокидывал, пистолетом в нее не тыкал и вообще не афишировал свою принадлежность к силовым структурам. Он снова был простым заготовителем пушнины — мелким, довольно бестолковым, находящимся не на своем месте человечком, прибежавшим к главе местной администрации, чтобы решить какие-то свои пустяковые заготовительские проблемы.
Ни супруга Семена Захаровича, ни все те многочисленные аборигены, к которым они день-деньской приставали с расспросами, казалось, ничего не заподозрили, но Холмогоров устал смертельно — не столько от бесполезной беготни, сколько от лицедейства Петра Ивановича. Слишком уж глубоко врезался ему в память другой Завальнюк — ощеренный, страшный не столько своим пистолетом, сколько потемневшим, гневным лицом, грозным голосом и манерой поведения. Словом, за этот день Петр Иванович Завальнюк надоел Холмогорову хуже горькой редьки, и конца общению не предвиделось: господина подполковника, как выяснилось, выставили с занимаемой жилплощади, и он, естественно, напросился на ночлег к Алексею Андреевичу.
— Пропала Мальвина, невеста моя, она убежала в чужие края, — грустно продекламировал Завальнюк, расхаживая из угла в угол. — Рыдаю, не знаю, куда мне деваться… Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться? А может быть, лучше с начальством связаться? — добавил он от себя и перешел на прозу: — А? Как вы думаете, Алексей Андреевич?
— Не знаю, — устало пожал плечами Холмогоров. Спину ломило, и хотелось поскорее расстегнуть опостылевший кожаный корсет. — Это вам виднее.