Где-то далеко звучат голоса, мужские и женские. Он не понимает, даже не разбирает слов, но знает: это не опасно, он может спать. Спать, спать, спать… в большом заснеженном лесу, в маленькой избушке, возле горячей печки, спать, спать, спать… Ничего нет, только жаркая темнота и покой… Ничего больше нет. И не надо…
572 год
Зима
4 декада
3 день
Усадьба жила своей жизнью. В своё время наступило утро, проснулась рабская половина, у всех свои дела, свои хлопоты. Но первый вопрос о Рыжем.
— Как он?
И радостно передаваемое от одного к другому. Живой! Горит, правда, но жар — это уже обычное дело.
— Понятно, полежи голым на снегу.
— Сколько там?
— Девки, не видели?
— На градуснике? За тридцать.
— Ого!
— Пока до коровника добежал и то прочувствовал, а тут-то…
— Хватит языки чесать! Работать ступайте.
Нянька продолжала сидеть у постели Рыжего, время от времени давая ему глотнуть из рюмочки. Он пил, не открывая глаз, но уже глотал и пару раз даже попытался прихватить зубами край рюмки.
— Ишь ты, распробовал никак, — ухмыльнулась Нянька.
— Старшая Мать, — заглянула в повалушу Басёна, — Мокошиха уходит. А тебя хозяин кличет.
— Тьфу ты, — сплюнула Нянька, пряча бутылку под платок, — как оно сразу всё. Посиди с ним, не тереби только. И чтоб не раскрылся, пока горит.
— Ага, ага, — закивала Басёна.
Нянька быстро забежала в свою повалушу, оставила там в укромном месте бутылку и рюмку и вошла в кухню.
Мокошиха сидела у стола, держа на коленях Орешка. Орешек, смеясь во весь рот, бесстрашно дёргал её за выбившуюся из-под головного платка прядь.
— Экий ты баловник, — качала головой Мокошиха, но прядь не убирала и тоже смеялась.
— Хозяин кличет, — сказала ей Нянька.
— А то я одна дороги с подворья не найду! — фыркнула в ответ Мокошиха. — Ну, баловник, иди к мамке, жить тебе да жить родителям на радость.
Покрасневшая Цветна забрала Орешка.
— А вот, — она пугливо оглянулась на дверь в коридор к хозяйской половине, — что он его своему учит…
— А и пускай, — кивнула Мокошиха, — тятька родный плохому не научит, и ему поговорить с кем будет, отойдёт сердцем.
Нянька уважительно поклонилась Мокошихе, а за ней и остальные женщины. Мокошиха ответила общим поклоном, быстро закуталась в свой большой чёрно-синий платок, подхватила лежавший на табуретке у двери на двор узелок, убрав его под платок, и вышла.
— Большуха, порядок чтоб был, — строго сказала Нянька, уходя из кухни.
Спал Коррант, неожиданно для себя, крепко и спокойно. Хотя такой денёк выдался, что… ну ладно, обошлось и вспоминать нечего. Проснувшись в своё обычное время, он полежал, прислушиваясь, не доносится ли с той половины вой, которым в посёлках отпевают умерших, но звуки были обычные, утренние. Значит, что? Выжил Рыжий? Ну… Ну, тогда что? Тогда у него есть шанс. Если Рыжий выживет и сможет работать, даже не в рейсах, хотя бы только в гараже, то… тридцать две тысячи в гараже окупятся не очень скоро, но всё равно это уже будет… прибыток. Прикинем варианты. Первую стычку он выиграл, но мало ли что у этой сволочи припасено, нет, что может быть припасено, какая подлость наиболее вероятна в этой ситуации? Ситуёвина — как говаривал училищный капрал, учивший их ставить, а главное снимать мины-секретки — хреновая, всего не предусмотришь, но опять же, что наиболее вероятно?
Не включая настенной лампы над кроватью, Коррант нашарил на тумбочке у изголовья сигареты, закурил и до звонка будильника лежал, куря и обдумывая варианты. Потом встал, и утро началось и покатилось обычным порядком. На рабскую кухню Коррант не пошёл, подозревая, что пока Мокошиха не ушла, ему там лучше не показываться. Рассказы о Мокошихе сильно смахивали на старинные, времён Огненного Очищения Равнины, легенды, но… одно дело — трусость, другое — предусмотрительность. Он велел Милуше вызвать Няньку и углубился в бумаги. Трое суток его не будет, надо всё предусмотреть.
Вошла Нянька и встала у порога, небрежно поклонившись.
— Ну? — поднял он на неё глаза.
— Живой, — ответила Нянька и, помолчав мгновение, не больше, пояснила: — Горит мужик. Простыл, видно, как на снегу голым лежал.
— Правильно, — сразу кивнул Коррант. — Этого и держитесь. А теперь слушай меня. Я в рейс ухожу, буду через три, ну, четыре дня. Всерьёз без меня смотреть вас никто не будет.
— Свою предупреди, — перебила его Нянька.
— Не учи, — строго посмотрел на неё Коррант. — Но… как положено, значит, так и положено. Чтоб через три дня он на ногах стоял и хоть что мог делать. Понятно?