— А Рыжий где?
Фрегор радостно захохотал.
— А я его убил! И продал!
— Как? — вполне искренне не понял он. — Продал мёртвого? Или сдал на утилизацию?
— Да нет, — Фрегор досадливо махнул рукой. — Я взял всю сумму наличкой, выпустил Рыжего, и так, — Фрегор хитро подмигнул ему, — в разговоре ввёл Рыжего. И уехал. А выводной формулы не сказал! Я вообще ему про кодировку ничего не сказал! Представляешь?! Монеты с купюрами у меня! А Рыжий тю-тю!
— Понял, — согласился он.
Он действительно понял. И представил. И задохнулся на мгновение от ожёгшей его злобы. Сорвать такую операцию! Такого прокола у него ещё не было. И виновный в этом, идиот, психованный садист, выродок, извращенец, должен, обязан заплатить ему за унижение провала! И заплатит. Полной мерой…
…Но тогда он, разумеется, сдержался. Довёл разговор до конца, засыпал Фрегора всякими мелочами, дружески распрощался и вышел. Фрегору ехать домой, в Королевскую Долину, готовить отчёт, а ему на работу, по своим делам. И, разумеется, ни на какую встречу он не поехал, а отправился на автодром и там периода два, если не больше, гонял по самым сложным и головоломным в прямом смысле трассам, сбрасывая злобу и прочищая голову. Да, кодировку с Фрегора он не снял и снимать не будет. И дело не в мести. Просто… это неразумно. Теперь Фрегор уязвим. Любой эмоциональный стресс выбьет его из пограничного состояния в… заграничное. А попросту в сумасшествие. Явное и подлежащее лечению. И разумеется, в клинике Ригана. Откуда ещё ни один поступивший туда не выписался. Хотя у Ригана слава великого психиатра, может, именно поэтому. Предоставим Фрегора его судьбе, отдадим на волю Огня. Так говорили предки, оставляя голого соплеменника в ночной зимней степи. Захочет Огонь — осуждённый спасётся. Не захочет — будет съеден волками. Или замёрзнет. Одно из двух. И да будет так.
Дамхар. Усадьба Корранта
572 год
Зима
4 декада
7 день
Когда стемнело, пошёл снег. Ещё днём белёсое небо с ярко-красным и словно мохнатым солнцем стало затягивать тучами. Поднялся ветер. На усадебном дворе он почти не чувствовался, только с крыш посыпались облака снежной пыли.
— Слава Огню, ты дома, — сказала Гройна, расправляя шторы на окне в кабинете.
— Да, — ответил, не отрываясь от бумаг, Коррант. — Вот аггел, как не вовремя. Мне завтра в рейс.
— Отложи.
— Придётся.
Он швырнул карандаш и откинулся на спинку кресла. Старого, почти старинного, почти родового, увезённого им в свою новокупленную усадьбу из отцовского, вернее, дедовского дома, часть его выдела. Из-за этого кресла, в общем-то, дешёвого, сработанного прадедовым рабом-столяром, и потому почти признанного родовым, а не нажитым имуществом, разгорелась тогда нешуточная свара. И всякий раз, вспоминая о том, как его выделяли, Коррант испытывал удовольствие. В общем-то, он отстоял себя, получил почти всё, что хотел, на что он мог рассчитывать, не доводя до публичного скандала и суда. Суд, впрочем, был никому не нужен, потому и разошлись миром.
Гройна, ещё раз поправила шторы, подошла и села на подлокотник. Кресло протестующе скрипнуло.
— Ну же, Ридург, улыбнись, всё не так страшно. Выкрутились же.
— Ещё не до конца, — Коррант опёрся затылком на тёплую руку Гройны и прикрыл глаза. — Ближайшие завозы пойдут в покрытие долгов, а пока Рыжий не начал ездить, мы даже на нуль не выйдем.
Гройна кивнула и погладила Корранта по плечу.
— И когда ты его выпустишь в рейс?
— К сожалению, нескоро, — Коррант поёрзал затылком по руке жены. — Ты всё ещё боишься его?
Гройна смущённо покраснела. Конечно, сейчас, рядом с мужем все страхи кажутся пустыми и смешными, а тогда…
— Но, Ридург, он и в самом деле… как мертвец, живой мертвец. Я уже один раз видела такое, мама поехала к дяде, своему брату и взяла нас с собой, и там во дворе мы увидели его. Дядиного раба. Он подметал двор… как Рыжий. Стоял и водил метлой по одному месту. И глаза у него были такими же, и лицо… мёртвые, понимаешь? И мама сразу после обеда увезла нас, а хотела погостить. Я не знаю, о чём она говорила с дядей, но мы сразу уехали. Я ещё хотела сказать маме, что этот раб и дядя так похожи, но не успела. Мы уехали. А потом… громко и нам, детям, ничего не говорили, но взрослые шептались… о каком-то ужасе и что пришлось всех дядинчх рабов… утилизировать. — Гройна зябко передёрнула плечами, и Коррант успокаивающе потёрся головой о её руку. — Представляешь… Болтали, что из-за одного раба погибла вся семья, все…