Нянька вздохнула.
— Он говорил, отец у него… вот по крови и дорога вышла.
— Нехорошо, — покачала головой Мокошиха, — не хватит силы нашей, боюсь. Там чужие силы, не отдадут его.
— Попробуем? — предложила Нянька.
— Надо, — вздохнула Мокошиха, — нельзя им победу давать, — и заговорила тихим монотонным речитативом. — Матери-миродержицы, Матери-владычицы, вас зовём, вы одни опора нам…
— Матери набольшие, — вступила Нянька, — Мать-Вода, Мать-Земля, Мать-Луна, силы земные и небесные вам подвластны, вас зовём, вас о помощи просим…
Затрещал, взметнулся красными искрами огонёк в плошке и снова припал к чёрной ровной глади, стал маленьким и ровным.
— Ох, Рыжий, — вздохнула Нянька, — угораздило же тебя крови своей поддаться.
— Совсем чужое место, — вздохнула и Мокошиха. — Матерям чужое, нету у них там силы.
— Ну, давай ещё, — попросила Нянька, — нельзя, чтоб пересилили Матерей.
— А то не знаю, — сердито отмахнулась Мокошиха. — Да Золотой Князь на отдыхе, тёмное время сейчас.
— Не его время, — кивнула Нянька, — а Ветер звать не с руки, закрыто всё. Ну, давай ещё.
И они снова зашептали, зовя Матерей и Судьбу-Сестру.
…Он брёл по чёрному гладкому и холодному льду, из-под которого скалились лица, неразличимые, странно знакомые. Сколько же их?
— Зря ты это.
Он вздрогнул и обернулся. Голый, чёрно-прозрачный человек, сидел на ледяной и тоже чёрной прозрачной глыбе в трёх шагах от него и разглядывал его жгуче чёрными, холодно блестящими глазами.
— Что зря?
— Убегаешь. Из Коргцита не уйдёшь, — и усмехнулся, блеснув белыми, но тоже прозрачными зубами. — Бегай, не бегай, ляжешь и вмёрзнешь.
— А ты?
— И я. Как пролежишь тысячу лет, научишься, вылезать, — и снова жуткая усмешка, — новичков встречать и к порядкам приучать.
— Кто ты?
И в ответ странное прищёлкивающее слово.
— Что? — удивился он. — Как это?
Прозрачный рассмеялся, запрокидывая голову странно знакомым движением.
— Не помнят! Уже не помнят! — веселился Прозрачный.
— Кто ты? — повторил он.
— Тебя встречаю, — продолжал смеяться Прозрачный, — и знаешь почему? Нет, — тут же поправил сам себя, — хочешь знать, почему?
— Хочу, — кивнул он, уже начиная смутно догадываться.
— Хоти, не хоти, — стал серьёзным Прозрачный, — раз сюда попал, так будешь знать. С меня Юрденалы начались, это раз. И был я младшим из младших и захотел стать первым. А чтобы младшему стать первым, он должен стать единственным, это два. Правда, не думал я, что ты отца опередишь. Тот бы меня понял, сам такой же. А ты…
— Я не Юрденал, — твёрдо ответил он. — Я Юрд.
Прозрачный снова закатился смехом.
— А мы все такие! Бьём в спину и руками разводим, дескать, не хотел, копьё само из руки выскочило. Убивать любим, а как отвечать, всегда найдём на кого свалить. Ты скольких убил?
— Я убивал на войне! — крикнул он. — Я выполнял приказ!
Ему ответил дружный многоголосый хохот. И с хохотом, кривляясь, разламываясь на осколки, Прозрачный исчез вместе с ледяной глыбой, на которой сидел. Он попытался повернуться и уйти, но не смог. Опустил глаза и увидел, что его ноги по щиколотку погрузились в лёд. Он рванулся и, не удержав равновесия, полетел вниз в чёрный, заполненный просвечивающими телами лёд…
Мокошиха покачала головой и решительно встала.
— Нет, не могу. Нет у нас там силы.
— Не хотят Матери туда идти, — вздохнула Нянька. — Что делать будем?
— Что-что, — Мокошиха сверху вниз с необидной насмешкой более сильной и старшей посмотрела на Няньку. — Ты давай пои его, держи, сколько можешь. А я буду, — она вздохнула, — Древнюю Силу звать.
Нянька охнула и вскинула руку защищающим лицо жестом.
— Боишься, так уйди, — даже не спокойно, а равнодушно сказала Мокошиха и стала искать что-то в своём узле.
Нянька, стараясь сдерживать дрожь внезапно захолодевших рук, достала из-под платка бутылку коньяка и рюмку, налила, обмакнула палец, смазала Рыжему губы и язык. За её спиной что-то вроде как звенело, но она не оборачивалась. Про Древнюю Силу она слышала, но что её можно позвать… Сильна Мокошиха, да Древняя Сила может прийти, а подчиниться не захочет, Древняя Сила Матерей старше, нет над ней старших, она всему начало. Ох, как же это? А ну как рассердится, что по пустякам беспокоят? Ей ведь люди, что комары летом, не заступилась за склавинов, позволила роды-племена вырезать да выжечь. Что ей Рыжий? А рассердится — так всем конец, вырвется из Глуби — так не удержишь. Ей ни Матери наши, ни Огонь ихний не указ, по своей воле творит, как создала, так и прахом созданное рассыплет. Всему тогда конец. Было же уже. Жили за Валсой люди, плохо ли, хорошо ли, да прогневали Древнюю Силу, и нет теперь там никого и ничего, только полоса вдоль Валсы уцелела, да жить там нельзя, так походить чуток, но по делу и сразу назад, а уж дальше вглубь никому и никак, без возврата дорога.