— Ну же, Гаор, переставляй ноги…
Нянька и Мокошиха одновременно вздрогнули и подались вперёд. Еле заметно дрогнули веки, как лёгкая рябь пробежала по неподвижному лицу.
— Ну, началось, — вздохнула Нянька.
— Нашли они его, — кивнула Мокошиха.
— Далеко он ещё.
— Подождём, пока к черте доведут.
…Он никак не мог поверить, что Кервин и Стиг рядом, но… да, они умерли, понятно, что они за Огнём, но не место им в Коргците, они-то… да, праведники, им место в Эрлирзии — саду праведников, и почему они такие горячие, живые… Живые?!
— Ребята…
— Ты шагай, давай.
— Жук, прости меня, это я виноват.
— Заткнись, мозги в заднице.
— Всегда знал, что ты дурак, но чтоб до такого… Нашёл, где спать.
— Кервин, я не спал, я… я предатель, стукач…
— Адвокат, он ещё и психом стал.
— Он всегда им был. Давай, шевелись, дохлятина строевая.
Лёд под ногами. Там, в его глубине, кривятся, гримасничают утрамбованные чужие и в то же время знакомые лица. И он вдруг ощущает, как ему холодно, как он промёрз. Как тогда, в пресс-камере, когда отключили отопление, и они грелись общей свалкой, а его положили вниз, подо всех, чтобы согреть своими телами, своим теплом.
— Ребята, как вы сюда? Вам же нельзя…
— Когда нельзя, но очень нужно… — смеётся Кервин. — Как там дальше, Адвокат?
— Причинение вреда для предотвращения большего вреда входит в пределы необходимой самообороны, — смеётся Стиг.
— Ребята…
— Очухался? — подчёркнуто заботливо спрашивает Стиг. — Может, сам пойдёшь?
— Нет, — сразу вмешивается Кервин, — сам он не дойдёт.
Он идёт между ними, закинув руки на их плечи, на подгибающихся ногах, временами бессильно повисая, и их руки, сильные и горячие, поддерживают его, не давая упасть. Он плачет, чувствуя, как обмерзает лицо, плачет от боли, стыда и… и радости.
— Ребята, простите меня, это я… я подставил вас…
— Бредит? — озабоченно спрашивает Кервин.
— Возможно, — кивает Стиг. — Но ты его пьяного не слушал, он такое выдавал… уши вяли. Сейчас ещё ничего.
— Ребята, я не пьяный.
— Не знаю, не знаю. Спиртным от тебя несёт. Редактор, чувствуешь?
— Чувствую. Немного, но его развезло.
— Сажай его, я ему уши натру.
Они останавливаются, и его сажают на лёд, нестерпимо, обжигающе холодный, и горячие, ставшие необычно сильными руки Жука трут ему уши. Но у Жука никогда не было таких рук.
— Жук, это ты?
— А кто же ещё. Ну, очнулся? Вставай и пошли.
Он встаёт сам, ну, почти сам, и они идут дальше. И он уже может их разглядеть. Они… они совсем такие, как раньше. Кервин в своём неизменном костюме, без галстука, в вязаном жилете под распахнутым пиджаком. А Жук… в костюме, адвокатском, с галстуком, и… и никаких следов… Так что… как же это?
— И что на мне нарисовано? — интересуется Стиг.
— Жук, а как же…
— А, ты вот о чём, — смеётся Стиг. — А просто.
— Ты что, — смеётся и Кервин, — думал, я так и буду с дыркой в затылке ходить?
— Как это?
— Умрёшь, сам узнаешь.
— Я уже умер! — кричит он.
— Не выдумывай, — отвечает Кервин. — Это твои субъективные ощущения. А объективно ты жив, и делать тебе здесь нечего.
— Классно завернул, — одобряет Стиг.
Мучительный подъём по почти отвесной ледяной стене, темнота вокруг редеет и одновременно наливается розовым, красным светом, а под ногами уже не лёд, а жёсткий колючий песок, обломки камней. Стало заметно теплее…
Мелкие частые судороги пробегали по его лицу и телу, заставляя дрожать пальцы и дёргаться гримасой губы.
Нянька достала бутылку, налила коньяка в рюмочку и обмакнула палец.
— Осторожней, — предупредила Мокошиха, — захлебнётся ненароком.
— Знаю, — кивнула Нянька, смазывая ему губы и язык.
Показалось им или нет, но у него дёрнулся кадык.
— Сглотнул никак? — обрадовалась Нянька.
— Не спеши, — остановила её Мокошиха, — там ещё далеко.
…Чёрная спёкшаяся земля, оплавленные камни под ногами, сзади в спину бьёт твёрдый холодный ветер, и в лицо такой же твёрдый, только горячий.
— Ну, вот и дошли, — улыбнулся Стиг. — Стоять можешь?
— Да, — выдохнул он, потрясённо оглядываясь.
Впереди красное, багровое зарево, стеной, от чёрной земли до… он закинул голову и не увидел верхней границы огненной стены. Огонь? Так это и есть ты, Великий Огонь?! Справа… ощутимо тянет гарью, запахом горелого, нет, горящего мяса.
— Правильно, — кивнул Кервин, — там Тарктар.
Тарктар — огненные ямы с грешниками, а тогда…