Да что уж теперь, не привыкать. Первый раз что ли? Да и Ульянка, если подумать, девка не злая. Не подтрунивает над ним, как некоторые. По крайней мере, в открытую не смеется. Худая только, ей бы мяса нарастить в нужных местах, была бы хороша.
Нет, с Аленкиной красой не сравнить. Но болтливые обе… Видимо, все бабы такие – лишь бы языком трепать. А о чем – неважно. Вот и матушка молчать не умеет, даже когда ее причитания слушать некому. И кучу дел для Даньки придумывает. Но уж лучше работой себя извести, чем вечные упреки слушать.
Сегодня матушка расстаралась, как могла. Конька велела в хлев поставить – в самый дальний и темный угол, а Даньку гоняла весь день – сначала на поле, потом сено косить, воду таскать, грядки окучивать. После ужина (очень скудного) даже вздремнуть не дала. Ввечеру посадила ложки резать на продажу – сразу дюжину.
В общем, устал Данька за день больше обычного. И чуть было не уснул сразу, когда на лавке устроился. Щипал себя за руку, чтобы глаза не закрывались, и все ждал, когда же матушка, наконец, захрапит. А она все ворочалась. И тут: «Хр-р-р… ви-ви-ви…». Раскатисто вначале, как гром, а в конце выдох с жалобными подвываниями. Все, уснула.
Данька тихо поднялся, прокрался на цыпочках и прихватил со стола огарок свечи и морковку. Ткнул лучиной в тлеющие в печи угольки и зажег свечу, прикрывая огонек ладонью. Замер на миг, когда матушка, громко всхрапнув, перевернулась на другой бок. И вышел на улицу, а затем так же тихо открыл дверь в хлев.
Конька он решил назвать Тишкой. Как-то сразу это имя в голову пришло, когда на дворе Евпата его увидел. Стоял конь в стороне – тихий и какой-то очень одинокий. Такой же, как Данька – не замечаемый никем.
Евпат, конечно, пытался другой товар продать, получше. Бобрихин характер и в Покровке хорошо знали. «Кобылку эту бери, трехлетку, – убеждал Евпат Даньку. – Ладная, сильная, послушная. Матушке твоей понравится».
Гнедая кобылка со звездочкой во лбу и правда была хороша. И матушку бы вполне устроила. И Данька уже было потянулся ее взять, но снова покосился на неказистого конька и спросил:
– А этот… сколько будет?
– Этого не бери, – сплюнул Евпат. – Порченный он, прибился вот невесть откуда. Ни масти, ни счастья. Видишь, какой хилый да немощный? Родился, видать, убогим, таким и останется.
– Может, его просто кормить лучше надо было?
Евпат вдохнул с присвистом, размышляя, не отпинать ли наглеца со двора. Но вид у Даньки был такой простодушный и бесхитростный, что торговец просто громко выдохнул:
– Не в коня корм. Хочешь – забирай. Но учти: если Бобрихе не понравится – обратно не возьму.
«Ничего, я тебя овсом подкормлю, будешь большой и сильный», – убеждал Данька по дороге не столько коня, сколько себя. Сесть верхом на «заморыша» он не рискнул, и пешком им пришлось идти всю ночь. А потом случилась матушка, ее упреки, Ульянка, грядки, ложки…
Данька прокрался мимо спящих гусей, куриц и сонной коровы в дальний темный угол, где пахло прелой соломой и навозом.
– Эй, Тишка, – позвал он, вытянув ладонь с угощением, – я тебе вкусного принес.
Огарок в руке светил совсем тускло – матушка всегда самые дрянные свечи покупает. Но даже в этом неярком свете Данька увидел, как из темноты вдруг высунулась длинная черная морда, схватила мягкими губами морковку и захрустела.
Черная морда?
Данька от неожиданности чуть не заорал и едва не выронил огарок на солому. Еще не хватало хлев спалить. Никак, хлевник шалит, морок наводит? Данька мелко перекрестился, три раза сплюнул через левое плечо и прошептал: «Не балуй».
Хруст прекратился, и Данька осторожно поднес свечу поближе.
Так и есть. Черная морда. Никуда не делась. Вместо невзрачного Тишки в углу стоял вороной как ночь конь. И какой! Всем коням конь. Высокий, статный, с налитыми мышцами, что перекатывались под глянцевой шкурой.
– Тишка, это ты? – испуганно спросил Данька.
Конь кивнул, словно понял вопрос.
Данька осторожно протянул руку и коснулся морды. А вдруг мерещится? На ощупь конь был гладкий и горячий – как печка.
«Волшебный», – подумал Данька. Другое объяснение ему в голову не пришло. Видимо, Тишка был заколдован, а теперь вдруг… расколдовался. Выходит, что так. Вот матушка обрадуется! Такого коня и соседям показать не жалко. И проехаться перед всеми! И чтобы Аленка непременно увидела, как Данька на таком красивом коне хорош…
Рука сама потянулась к висящей на гвозде уздечке. Надо попробовать прямо сейчас!
Конь вел себя на удивление смирно, дал себя взнуздать и вывести на улицу. При свете луны он оказался еще прекраснее. Шкура лоснилась и переливалась, уши чутко вздрагивали, шея изгибалась дугой, а с нее свешивалась густая грива – длинная и волнистая. В такую красные банты вплести – ни одна Аленка не устоит!