Пастила у Райкиной матери и вправду была диво как хороша. Муж-татарин научил, но строго-настрого запретил раскрывать секрет. Все лето и осень Райка с матерью готовили сладости из ягод и фруктов, а дядька Сабир возил их в Покровку, где пастилу раскупали влет. Так-то он Сергей Хасанович после крещения стал, но местные все равно по-старому зовут, привыкли. За товаром Сабир следил дотошно, а рука у него была крепкая. Узнает – влетит Райке.
– В следующий раз больше неси, тут на один укус всего, – Аленка развернула трубочку и разорвала ее надвое, протянув половину Веське. – На вот, подели на всех.
Веська так же располовинила угощение и отправила кусок дальше. До последней Милки доехал совсем уж крохотный ломтик. Некоторое время все сидели молча, блаженствуя.
– Хорошо, но мало, – подытожила Аленка. – Расчеши-ка мне, Райка, волосы. И косу переплети.
– Ага, – Райка резво подскочила и схватила протянутый гребешок – деревянный, с перламутровыми вставками. Батюшкин подарок.
– Ну, что молчим, подруженьки? Али ничего нового не узнали? – спросила Аленка.
– Да какие новости после твоей-то, – ответила Ульянка. – Такую ничем не перешибешь.
– И то верно. Но про меня еще успеем наболтаться. Что у нас в деревне происходит?
– У Ханифы Семеновские мальчишки редиску на огороде подергали, – вставила Любава.
– Олухи, – бросила Веська. – Проклянет же, с нее станется.
– Она ж не ведьма – травница.
– А все едино…
– Скукотища, – вздохнула Аленка. – Эй, ты волосья-то не дергай! Руки как грабли!
– Прости-прости, я нечаянно.
– Бобриха сегодня снова Даньку распекала, – сказала Ульянка. – Она его за новой лошадью послала, а он уродца купил.
– Под себя что ли подбирал? – засмеялась Аленка. – Вот тупица! Шибко страшный уродец-то?
Ульянка вспомнила, как утром пожалела неказистого конька, который показался ей скорее несчастным, чем уродливым. Но вслух почему-то сказала:
– Как коловертыш в полнолуние. Кривой, косой, глаза навыкат.
– Ну, точно весь в Даньку. И достанется же кому-то такое… Может, Милка, тебе, а? Пойдешь за него?
– Не, – она замотала головой. – Чудной он.
– А ему Милка и не нужна. Он, Аленка, на тебя глаз положил. Видно же, как ходит, вздыхает, – ехидно вставила Веська.
– Вздыхает, говоришь, – хитро прищурилась Аленка. – А не позвать ли мне его на свидание?
– Ты что? – ахнула Любава. – А как же твой жених?
– Так он не узнает. Да и я не приду. Это ж розыгрыш будет. Шутка.
– Надо место выбрать какое-нибудь… укромное.
– Погост, – усмехнувшись, предложила Веська.
– Точно! Погост – это хорошо. Скажем, в полночь, а?
– Брр… – поежилась Милка. – Ночью на погосте страшно.
– Так в том и вся забава! Пусть потомится там, подождет…
«Недобрая шутка», – подумала про себя Ульянка, но вслух озвучивать возражение не стала. Аленка такие розыгрыши очень любила. Ну, а Данька… сам дурак. Если раньше не догадался, что такая девушка ему не по зубам, может, после неудачного свидания додумается.
– Так и сделаем! – хлопнула Аленка в ладоши. – На днях и позову. С конем. А вы – никому, поняли? Узнаю – волосья вырву. Ты, Райка, закончила?
Аленка перекинула косу через плечо, придирчиво рассмотрела плетение и нарядный красный бант:
– Смотри-ка, ладно постаралась. Легкая у тебя рука.
– Волосы у тебя, Алена, красивые, – Райка смутилась и затеребила кончик своей косички – тощей и короткой.
– А ты шибко не хвали. Сглазишь еще, с тебя станется.
*ата (татарс.) – отец
Глава 3
Глава 3
Данька заканчивал чинить дверь сарая, когда на крыльце появилась Бобриха и нахмурилась, наблюдая за его работой.
Взгляд этот Даньке был хорошо знаком. Сейчас матушка будет давать непрошеные советы. Никогда без этого не обходится.
Он взял маленькую дощечку, примерил так и сяк. По уму бы, конечно, дверь эту совсем снять и новую поставить. А то выглядит как сшитое из разноцветных лоскутов старое одеяло – то здесь кусок отломится, то там гвоздь выпадет. Но матушка бережливая, считает, что вещь должна служить до последнего вздоха – пока в труху не развалится.
Данька приставил дощечку к двери, взял гвоздь, примерился молотком, замахнулся…
– Да куда ж ты бьешь! – раздался недовольный крик с крыльца, и Данька, дернувшись, заехал себе по пальцу и зашипел от боли. – Бестолочь!
Вот всегда так. Она нарочно что ли? Данька переставил гвоздь и забил его в дерево тремя точными ударами. Потом взял плошку с жиром, смазал петли…