– Готово, – буркнул он. – Принимай работу.
– Работу, – хмыкнула Бобриха. – Пару минут молотком помахал – это ж разве работа?
Подошла и придирчиво осмотрела дверь, помахала створкой туда-сюда. По лицу сложно было сказать, осталась ли она довольна. Но похвалы за свой труд Данька не услышал, как и благодарности. Да и не ждал ни того, ни другого, откровенно говоря.
Бобриха распахнула дверь и заглянула внутрь.
– Так…
В ее голосе Данька снова уловил знакомые нотки. Думает, чем бы еще его загрузить. Как будто он сам не знает.
– Сено, – наконец выдала матушка. – А сена-то нет! Ты куда смотрел? А я тебе говорила, что кончается! А ты? Болван. Что стоишь? Запрягай свое чучело, езжайте на поле. Да поживее двигайся!
Данька обреченно кивнул, хотя на самом деле очень обрадовался. Только показывать этого нельзя было. Зато теперь можно без криков и понуканий спокойно себе прокатиться, никуда не торопясь.
Через полчаса они с Тишкой, запряженным в телегу, медленно вышли со двора.
– Понимаешь, Тишка, нам с тобой просто надо совершить подвиг, и тогда Аленка обратит на меня внимание, – рассуждал вслух Данька, ведя конька под уздцы.
Тишка послушно кивал, но, кажется, мало понимал, что такое подвиг. Нет, про подвиги это надо с его второй ипостасью говорить – с Тулпаром. А он до захода солнца не появится.
Данька вздохнул и потрепал конька по шее.
Видимо, подвиг придется самому сообразить. Данька на ходу выдернул травинку с обочины и начал медленно жевать. Так думалось лучше.
Про подвиги он знал немного. В Покровке на ярмарке, помнится, один дядька лубочными картинками торговал. Красивые. Половину букв Данька не разобрал – не успел азбуку в церковной школе доучить. В восемь Данькиных лет Бобриха на учение ходить запретила – с тех пор, как отец ночью в старый колодец свалился и шею насмерть сломал. Нечего, мол, штаны в школе просиживать, когда матери помощь нужна.
Так что Данька и буквы-то не все успел выучить, а те что успел – на лубках в слова не складывались. Зато картинки там были нарядные, цветные. И торговец Даньке по доброте объяснил, что был такой богатырь Илья Муромец, и боролся он с трехглавым змием, спасая прекрасную Василису. И одолел чудовище, а потом на красавице женился.
Очень Даньке эта сказка понравилась и часто снилась потом. Конечно, в роли богатыря был он сам, а на месте Василисы представлялась Аленка. И сны эти были такие чудесные, но совсем ненастоящие.
А теперь, выходит, сказка может стать былью. У Ильи Муромца конь был могучий, богатырский. У Даньки теперь тоже такой есть.
Он покосился на Тишку, который тихо брел, фыркая и отгоняя слепней. Нет, ну не этот, конечно. Тот, ночной. Ну, и чем Данька не богатырь с таким волшебным конем?
Оставалось только найти страшное чудовище. А с чудовищами в Кологреевке отродясь было не очень.
Змеи, конечно, водились. Но обычные, не трехглавые. Такую и мальчишка убить может.
Лет пять назад еще было дело – медведь-шатун по зиме к деревне вышел. Даже набедокурить не успел – только бабку Ханифу напугал. На ее крик мужики с кольями и вилами примчались, да и оприходовали зверя. Даже староста Всеволод Гордеич с ружьем добежать не успел.
Данька медвежью тушу после видел у Гордеича на дворе – худую, облезлую. Очень жалко зверя стало. А шкуру староста себе забрал, ею Аленка теперь ноги укрывает в зимней упряжке.
Нет, с чудовищами в деревне совсем плохо. Ну, не считать же чудищем лесного хозяина Урмана? Он, конечно, не человек, но и не зверь. И лес, и деревню оберегает. Хоть и нечисть, как поп говорит, но нужная и полезная. Или взять того же хлевника. Этот вредит иногда, но кто же в здравом уме пойдет скотного духа убивать? Его задобрить можно или договориться. Нет, хлевник тоже не годится.
Вот если бы на погосте мертвецы из могил повыползали… Данька подумал о таком и поежился. Погост он не любил, особенно после того, как батюшку схоронили. Мать тогда притащила его на кладбище, громко завывала при всех и царапала лицо. А потом толкнула Даньку к гробу, причитая: «Целуй, целуй батьку, сынок, последний раз его видишь!».
Данька посмотрел. И тут же заорал, вырвался и убежал. Потому что в гробу был совсем не батька, а кто-то страшный – желтый с синими губами.
Он весь день потом прятался за сараем у бабки Ханифы, а к ночи, заплаканный и голодный, все же вернулся домой, где немедленно отхватил хворостиной от матери. И не один раз. «На всю деревню, ирод, опозорил! На похоронах!» – причитала Бобриха, охаживая тощую Данькину задницу крепким прутом.