льтешение неустойчивых образов скользил наш автомобиль. Маша сбросила скорость и напряженно вглядывалась перед собой, подавшись вперед всем телом.Не знаю, как она умудрялась еще и вести машину в такой обстановке – у меня от происходящего закружилась голова, и я зажмурился, чтобы окончательно не потерять чувство реальности. Вскоре я ощутил, что машина затормозила.-Переждем этот момент, - услышал я Машин голос, - не дай бог сейчас какой бордюр посреди дороги материализуется.Я был с ней полностью согласен. Но даже несмотря на то, что мы остановились, открывать глаза все равно не хотелось.По моим внутренним ощущениям, прошло не меньше десяти минут, прежде чем Маша, наконец, произнесла:-Вроде все закончилось.Я разлепил веки и оглянулся. Мир вокруг был тем же самым, но все-таки ощутимо другим. Словно бы в комнате слегка переставили мебель, нарушив до боли знакомую обстановку.Не говоря ни слова, Маша сняла машину с ручника и нажала на газ, и мы снова покатились по Москве-2, стремительно набирая скорость. Я молчал и жевал губы, против воли вновь ощущая ту самую детскую обиду, что не так давно испытал, увидев, как безголовый труп по имени Мишка шлепает на кухню корпоративной квартиры. Это была обида за собственное представление о реальности, которое рушилось с каждым днем все более и более неумолимо. Неожиданно для самого себя, я громко произнес вслух:-Что дальше? Огромные кальмары, летающие по небу?Маша молчала секунд пятнадцать, и я уж подумал, что она ничего не ответит. Но потом девушка все же произнесла:-Я так же поначалу реагировала.Это «поначалу» почему-то задело меня. Захотелось рассказать ей, сколько всего мне уже довелось повидать – Маше даже половина этого наверное и не снилась; но я во время сдержался. Дурацкий это был порыв, ребяческий. Да и ни к чему ей знать.Наша поезда, между тем, подходила к концу. Машина свернула с Большой Ордынки и нырнула в Ордынский тупик. Маша сбросила скорость, и теперь мы медленно плыли сквозь непривычно пустой центр города, который в «нормальном» мире всегда был под завязку наполнен туристами. Видеть эти места вот такими было отчего-то неприятно, словно мы с Машей оказались посреди декораций. Ударь кулаком по стене – и поймешь, что и не камень это никакой вовсе, а обычный хлипкий картон.Дальше приходилось уже буквально протискиваться – мы заехали на пешеходную аллею, ширины которой едва хватало, чтобы вместить корпус машины.Мы повернули в Лаврушинский переулок, который, вообще-то, для машин предназначен не был. Не смотря на полное отсутствие пешеходов, да и общую неуместность подобных переживаний, я все-таки ощутил какую-то неловкость. Словно заперся в квартиру в грязных ботинках – настолько непривычно было видеть эти места из салона автомобиля.Машина миновала Инженерныйкорпус и затормозила напротив главного здания. Моя спутница сидела, барабаня пальцами по рулю, но выходить не спешила.-Короче, помни об осторожности, - наконец, произнесла она, - там будут экскурсоводы. Они захотят затащить тебя на экскурсию. Не ведись и не слушай их. Ни за что не слушай, что они тебе будут говорить, понял?Признаться, от такого инструктажа я немного опешил. Вот уж страшных гидов-искуствоведов я точно встретить здесь не ожидал. Но Маша смотрела на меня предельно серьезно, и я понял, что она ждет ответа.-Хорошо, - произнес я, но она все равно не отвела взгляда.И тут вдруг будто бы размылась, стерлась грань между эмоциями, понимаете? Секунду назад Маша выглядела строгой и сосредоточенной (хотя с ее детской внешностью это смотрелось скорее комично), вот короткая фаза перехода – и в ее глазах я уже вижу что-то, чего бы мне там видеть не хотелось. И взгляд ее держится на мне дольше, чем нужно.Еще мгновение – и она выскользнула из машины. Я последовал за ней, вывалившись в морозный декабрьский воздух. Отчего-то вспомнил, что в нормальном мире уже двадцать девятое число и до нового года осталось два дня. Никогда еще новогодняя атмосфера не была так далека от меня, как в этот раз.Тишина окружала нас, пока мы шли ко входу в Третьяковку. Я почти не удивился, когда входная дверь оказалась не заперта, и даже напротив – призывно приоткрыта; словно бы кто-то заманивал нас внутрь.Сама Третьяковская галерея встретила нас тишиной еще более обволакивающей, нежели снаружи. Казалось, если бы вдруг кто-то скрипнул половицей в одном из дальних залов – мы бы здесь, у входа, это точно услышали.А еще знаете что? Внутри горел свет.Если честно, я даже несколько этому обрадовался – шататься в темноте по многочисленным залам галереи мне совсем не улыбалось; да и успела всерьез поднадоесть эта кромешная темнота за все время пребывания на Обратке. Свет, правда, был какой-то желтый, слегка болезненный – но и от него у меня с непривычки щипало в глазах.-Похоже, тут всегда ждут посетителей, - мрачно прокомментировала Маша.-Да уж, - так же мрачно отозвался я.Гардероб был пуст, словно облезлый осенний лес, лишившийся листьев, но мы с Машей все равно аккуратно повесили куртки и даже, не сговариваясь, взяли по номерку.-Слушай, - обратился я к ней, - а ты хоть какое-то представление имеешь о том, что нам вообще нужно делать… ну, чтобы этот твой камень раздобыть?Она заправила светлую прядь за ухо и ответила:-Слушай свои ощущения. Они должны сработать, как компас. А я буду слушать свои.Сильно понятнее от этого не стало, но вытянуть больше из нее у меня вряд ли бы получилось.Билетные кассы стояли пустые и сиротливые. Я думал, что для соблюдения местного причудливого карго-культа нужно будет и билетик приобрести, да только вот делать это было не у кого. Точно так же были пусты и магазинчики с атрибутикой и сувенирами – при том, сами товары оказались аккуратно разложены по полкам, словно бы и в правду выставленные на продажу. Казалось, что продавец отлучился на секунду и вот-вот вернется.-Как думаешь, нас без билета пустят? – спросил я.Девушка неуверенно пожала плечами.-А куда нам деваться?В голосе ее слышалась растерянность. И дело было даже не в этих чертовых билетах, нет. Она в принципе была потеряна. Вся эта ситуация пугала и тревожила ее не меньше, чем меня. А может быть, даже больше. Вдруг четко осознав это, я почувствовал, как и моя собственная тревога резко усиливается. До этой секунды я воспринимал Машу как более опытного товарища, который уж точно все понимает и знает, что нам нужно делать – пускай порою даже интуитивно, но все же. А теперь эта иллюзия посвещенности треснула и раскололась, и я понял, что мы с Машей – просто два одиноких потерянных ребенка в этом странном и враждебном мире.По спине пробежала стайка мурашек, и чтобы стряхнуть их с себя, я первым сдвинулся с места и пошел до боли знакомой дорогой к экспозиции. За всю жизнь мне приходилось не меньше десятка раз бывать в Третьяковке – как одному, так и с Никой. Но сегодняшнее посещение уж точно выбивалось из общего ряда.Подниматься по лестнице было тяжело, словно бы на ноги мне навесили по гире; а красная ковровая дорожка, накинутая поверх мрамора, казалась краснее, чем обычно – словно бы была пропитана кровью насквозь. Конечно же, это все мне только казалось.За спиной я слышал, как тихонько сопит Маша, а больше не было ни единого звука – и я даже не знал, стоит ли радоваться этому факту или наоборот.На вершине лестницы меня уже ждал сам Павел Михайлович Третьяков. Пока что в роли бронзового бюста на постаменте, но я уже не мог исключать никакого варианта дальнейших событий. Быть может, статуя возьмет да оживет прямо у нас на глазах?Ничего такого, правда, не произошло. Я смотрел на Павла Михайловича не меньше полуминуты, и порой мне казалось, что голова его слегка дернулась, или чуть распрямились бронзовые складки пиджака. Но это все мне, конечно же, только казалось.Я настолько увлекся, что, услышав за спиной шепот Маши, вздрогнул.-Может, уже хватит пялиться на дедушку?-Это не просто дедушка, а сам Третьяков, - отчего-то решил подушнить я, и тут же почувствовал себя неловко.Но Маша уже нырнула в первый зал – туда, куда заботливо указывала стрелочка с надписью «Начало осмотра». Надпись была продублирована на английском, и мне вдруг стало интересно, в правду ли на нем говорит кто-то из обитателей Города-2.Девушка замерла перед портретом царя Михаила Федоровича, картинно заложив руки за спину. Я вдруг подумал, как уместно она смотрится здесь – в этом своем белом платье и с белокурыми прядями. Ну точно отличница, пришедшая насладиться искусством в свободное от уроков и репетиторов время.Я подошел и встал рядом, и тоже заложил руки за спину, и Маша едва слышно спросила:-Ты что-нибудь уже чувствуешь?Я прислушался к ощущениям.-Вообще ничего. Если честно, я даже не понимаю, что именно я должен чувствовать.-Тссс, - она приложила палец к тонким губам, - мы здесь не одни. Забыл?Я поежился и посмотрел вглубь галерей. Никого. Белоснежные скульптуры второго зала в эту секунду показались мне бесплотными призраками, а ощущение, что они вот-вот оживут и придут в движение, никак не хотело меня покидать.-Может, ты мне все-таки объяснишь, что от меня требуется? – спросил я, с трудом отрывая глаза от скульптур.Маша поджала губы.-Да я не знаю! Не знаю, понимаешь? – прошептала она, и я вдруг заметил, что глаза у нее влажные, как у газели. Она резко развернулась ко мне и замерла, сложив руки на груди. Хотела что-то еще сказать, но замешкалась, и вместо этого спросила: - как тебя зовут