да, был какой-то желтый, слегка болезненный – но и от него у меня с непривычки щипало в глазах.-Похоже, тут всегда ждут посетителей, - мрачно прокомментировала Маша.-Да уж, - так же мрачно отозвался я.Гардероб был пуст, словно облезлый осенний лес, лишившийся листьев, но мы с Машей все равно аккуратно повесили куртки и даже, не сговариваясь, взяли по номерку.-Слушай, - обратился я к ней, - а ты хоть какое-то представление имеешь о том, что нам вообще нужно делать… ну, чтобы этот твой камень раздобыть?Она заправила светлую прядь за ухо и ответила:-Слушай свои ощущения. Они должны сработать, как компас. А я буду слушать свои.Сильно понятнее от этого не стало, но вытянуть больше из нее у меня вряд ли бы получилось.Билетные кассы стояли пустые и сиротливые. Я думал, что для соблюдения местного причудливого карго-культа нужно будет и билетик приобрести, да только вот делать это было не у кого. Точно так же были пусты и магазинчики с атрибутикой и сувенирами – при том, сами товары оказались аккуратно разложены по полкам, словно бы и в правду выставленные на продажу. Казалось, что продавец отлучился на секунду и вот-вот вернется.-Как думаешь, нас без билета пустят? – спросил я.Девушка неуверенно пожала плечами.-А куда нам деваться?В голосе ее слышалась растерянность. И дело было даже не в этих чертовых билетах, нет. Она в принципе была потеряна. Вся эта ситуация пугала и тревожила ее не меньше, чем меня. А может быть, даже больше. Вдруг четко осознав это, я почувствовал, как и моя собственная тревога резко усиливается. До этой секунды я воспринимал Машу как более опытного товарища, который уж точно все понимает и знает, что нам нужно делать – пускай порою даже интуитивно, но все же. А теперь эта иллюзия посвещенности треснула и раскололась, и я понял, что мы с Машей – просто два одиноких потерянных ребенка в этом странном и враждебном мире.По спине пробежала стайка мурашек, и чтобы стряхнуть их с себя, я первым сдвинулся с места и пошел до боли знакомой дорогой к экспозиции. За всю жизнь мне приходилось не меньше десятка раз бывать в Третьяковке – как одному, так и с Никой. Но сегодняшнее посещение уж точно выбивалось из общего ряда.Подниматься по лестнице было тяжело, словно бы на ноги мне навесили по гире; а красная ковровая дорожка, накинутая поверх мрамора, казалась краснее, чем обычно – словно бы была пропитана кровью насквозь. Конечно же, это все мне только казалось.За спиной я слышал, как тихонько сопит Маша, а больше не было ни единого звука – и я даже не знал, стоит ли радоваться этому факту или наоборот.На вершине лестницы меня уже ждал сам Павел Михайлович Третьяков. Пока что в роли бронзового бюста на постаменте, но я уже не мог исключать никакого варианта дальнейших событий. Быть может, статуя возьмет да оживет прямо у нас на глазах?Ничего такого, правда, не произошло. Я смотрел на Павла Михайловича не меньше полуминуты, и порой мне казалось, что голова его слегка дернулась, или чуть распрямились бронзовые складки пиджака. Но это все мне, конечно же, только казалось.Я настолько увлекся, что, услышав за спиной шепот Маши, вздрогнул.-Может, уже хватит пялиться на дедушку?-Это не просто дедушка, а сам Третьяков, - отчего-то решил подушнить я, и тут же почувствовал себя неловко.Но Маша уже нырнула в первый зал – туда, куда заботливо указывала стрелочка с надписью «Начало осмотра». Надпись была продублирована на английском, и мне вдруг стало интересно, в правду ли на нем говорит кто-то из обитателей Города-2.Девушка замерла перед портретом царя Михаила Федоровича, картинно заложив руки за спину. Я вдруг подумал, как уместно она смотрится здесь – в этом своем белом платье и с белокурыми прядями. Ну точно отличница, пришедшая насладиться искусством в свободное от уроков и репетиторов время.Я подошел и встал рядом, и тоже заложил руки за спину, и Маша едва слышно спросила:-Ты что-нибудь уже чувствуешь?Я прислушался к ощущениям.-Вообще ничего. Если честно, я даже не понимаю, что именно я должен чувствовать.-Тссс, - она приложила палец к тонким губам, - мы здесь не одни. Забыл?Я поежился и посмотрел вглубь галерей. Никого. Белоснежные скульптуры второго зала в эту секунду показались мне бесплотными призраками, а ощущение, что они вот-вот оживут и придут в движение, никак не хотело меня покидать.-Может, ты мне все-таки объяснишь, что от меня требуется? – спросил я, с трудом отрывая глаза от скульптур.Маша поджала губы.-Да я не знаю! Не знаю, понимаешь? – прошептала она, и я вдруг заметил, что глаза у нее влажные, как у газели. Она резко развернулась ко мне и замерла, сложив руки на груди. Хотела что-то еще сказать, но замешкалась, и вместо этого спросила: - как тебя зовут то? Я ведь даже не спросила, как тебя зовут.-Миша, - зачем-то соврал я. Кем я только не побывал за эти несколько недель.-Так вот, Миш, - она потупила глаза, словно ей самой стало неловко за свой всплеск эмоций, - я знаю и понимаю немногим больше тебя. Может быть для тебя это будет откровением, может – нет. Если первое, то прости. Прости, что затащила тебя в это. Ты еще можешь развернуться и уйти.И она подняла на меня свои газельи глаза.Все это было произнесено приглушенным шепотом, что только добавляло драматизма Машиной речи.-Мне уходить некуда, - честно ответил я, разведя руками, - но почему же ты… не знаю… не подготовилась чуть основательней? Ты же итак уже много всего разузнала. Что мешало взять еще немного времени и разобраться во всем до конца?Маша печально ухмыльнулась.-Иногда наступает момент, когда ты просто уже не можешь ждать.И она развернулась, и пошла в следующий зал. Шаги ее были бесшумны, как у привидения.Я последовал за девушкой, внимательно прислушиваясь к себе – но в моем внутреннем радиоэфире звучал один только белый шум. Не говоря ни слова, мы прошли насквозь еще несколько залов. Остановились только напротив портрета Марии Лопухиной.-Ой, а эту картину я знаю, - прошептала Маша.-Говорят, она проклята, и любая молодая девушка, которая на нее посмотрит – скоро умрет, - зачем-то брякнул я и тут же прикусил язык.-Отличное время для подобных историй, - мрачно отозвалась Маша.А я не мог оторвать глаз от картины, и во взгляде графини мне чудилась надменная насмешка. Насмешка, предназначенная персонально для нас двоих. Нет, этого полотна не касалась кисть Боровиковского. Напротив, оно было порождено тем извращенным, вывернутым наизнанку миром, в котором мы находились.-Прости, - наконец, обронил я, все же отводя взгляд от черных глаз графини Лопухиной.И мы отправились дальше.Если честно, в какой-то момент я даже начал подумывать, что нам придется покинуть Третьяковку ни с чем. И вот тогда-то оно и случилось.Я далеко не сразу понял, что именно произошло. Меня как будто огрели по голове, но не чем-то большим и тяжелым, а наоборот – маленьким и стремительным, словно камешек, выпущенный из пращи. В следующий миг перед глазами замелькали искры. Их мельтешение продолжалось несколько мучительно долгих секунд, после чего я увидел над собой потолок.Дыхание сбилось, а сердце колотилось со скоростью сошедшей с ума драм-машины. Я почувствовал, что на лбу выступил пот. Еще через секунду надо мной склонилось взволнованное лицо Маши.-Что с тобой? – услышал я ее голос. Доносился он словно бы из параллельного измерения.А я вдруг почувствовал какую-то непреодолимую тягу, которая, будто магнит, тащила меня вглубь экспозиции. Я почти физически ощущал ее и едва мог сопротивляться.-Что с тобой? – повторила Маша. На этот раз, в полный голос. В окружающей нас тишине ее слова показались оглушительно громкими.-Тссс, - я приложил палец к губам.Дурнота спала также быстро, как и возникла. Я довольно резво поднялся на ноги.-Ты, блин, можешь сказать, что произошло? – прошипела Маша.-Да леший его знает, - прошипел я в ответ, - но я, кажется, понял, куда нужно идти.Глаза девушки округлились, но она ничего не сказала. А меня продолжало в прямом смысле «магнитить» к какой-то точке, которую я пока что не видел. Я уже едва мог стоять на месте.Не в силах больше противиться этому странному влечению, я отправился на зов. И тут же перед моим взглядом мелькнула черная тень. Мелькнула и исчезла, но я все-таки успел ее заметить.Я снова замер. Тяга ослабевала, и пропорционально тому, как это происходило, в голове моей нарастал шум.Я даже не сразу понял, что это чей-то голос. Чей-то голос звучал у меня в голове. Пока что неразборчиво, но с каждой долей секунды – все более и более отчетливо. Вот я уже мог слышать обрывки слов. «…ство», «порт…», «восем…».Я посмотрел на Машу. Та неистово кусала губы и смотрела на меня огромными от страха глазами.-Ты тоже это слышишь? – осторожно спросил я.Тень мелькнула снова. На этот раз она стремительно пронеслась прямо рядом со мной – мне даже показалось, что я почувствовал легкое дуновение ветра на щеке.-…представлены, в первую очередь, произведения первой половины девятнадцатого века. Портрет Дарьи Николаевны Хвостовой, первой жены…-Не слушай! – зашипела Маша так громко, что с тем же успехом могла и закричать, - займи мозги чем-нибудь!Если честно, я пока не понимал, из-за чего весь сыр-бор. Голос в голове надиктовывал мне самую обычную лекцию об экспонатах музея.-…художник изобразил себя, измученного долгой болезнью. Его глаза вылезли из орбит, кожа стала желтой, как у мертвеца. Красная подушка, на которой он лежит, символизирует кровь…Я вздрогнул. Это уже было что-