то? Я ведь даже не спросила, как тебя зовут.-Миша, - зачем-то соврал я. Кем я только не побывал за эти несколько недель.-Так вот, Миш, - она потупила глаза, словно ей самой стало неловко за свой всплеск эмоций, - я знаю и понимаю немногим больше тебя. Может быть для тебя это будет откровением, может – нет. Если первое, то прости. Прости, что затащила тебя в это. Ты еще можешь развернуться и уйти.И она подняла на меня свои газельи глаза.Все это было произнесено приглушенным шепотом, что только добавляло драматизма Машиной речи.-Мне уходить некуда, - честно ответил я, разведя руками, - но почему же ты… не знаю… не подготовилась чуть основательней? Ты же итак уже много всего разузнала. Что мешало взять еще немного времени и разобраться во всем до конца?Маша печально ухмыльнулась.-Иногда наступает момент, когда ты просто уже не можешь ждать.И она развернулась, и пошла в следующий зал. Шаги ее были бесшумны, как у привидения.Я последовал за девушкой, внимательно прислушиваясь к себе – но в моем внутреннем радиоэфире звучал один только белый шум. Не говоря ни слова, мы прошли насквозь еще несколько залов. Остановились только напротив портрета Марии Лопухиной.-Ой, а эту картину я знаю, - прошептала Маша.-Говорят, она проклята, и любая молодая девушка, которая на нее посмотрит – скоро умрет, - зачем-то брякнул я и тут же прикусил язык.-Отличное время для подобных историй, - мрачно отозвалась Маша.А я не мог оторвать глаз от картины, и во взгляде графини мне чудилась надменная насмешка. Насмешка, предназначенная персонально для нас двоих. Нет, этого полотна не касалась кисть Боровиковского. Напротив, оно было порождено тем извращенным, вывернутым наизнанку миром, в котором мы находились.-Прости, - наконец, обронил я, все же отводя взгляд от черных глаз графини Лопухиной.И мы отправились дальше.Если честно, в какой-то момент я даже начал подумывать, что нам придется покинуть Третьяковку ни с чем. И вот тогда-то оно и случилось.Я далеко не сразу понял, что именно произошло. Меня как будто огрели по голове, но не чем-то большим и тяжелым, а наоборот – маленьким и стремительным, словно камешек, выпущенный из пращи. В следующий миг перед глазами замелькали искры. Их мельтешение продолжалось несколько мучительно долгих секунд, после чего я увидел над собой потолок.Дыхание сбилось, а сердце колотилось со скоростью сошедшей с ума драм-машины. Я почувствовал, что на лбу выступил пот. Еще через секунду надо мной склонилось взволнованное лицо Маши.-Что с тобой? – услышал я ее голос. Доносился он словно бы из параллельного измерения.А я вдруг почувствовал какую-то непреодолимую тягу, которая, будто магнит, тащила меня вглубь экспозиции. Я почти физически ощущал ее и едва мог сопротивляться.-Что с тобой? – повторила Маша. На этот раз, в полный голос. В окружающей нас тишине ее слова показались оглушительно громкими.-Тссс, - я приложил палец к губам.Дурнота спала также быстро, как и возникла. Я довольно резво поднялся на ноги.-Ты, блин, можешь сказать, что произошло? – прошипела Маша.-Да леший его знает, - прошипел я в ответ, - но я, кажется, понял, куда нужно идти.Глаза девушки округлились, но она ничего не сказала. А меня продолжало в прямом смысле «магнитить» к какой-то точке, которую я пока что не видел. Я уже едва мог стоять на месте.Не в силах больше противиться этому странному влечению, я отправился на зов. И тут же перед моим взглядом мелькнула черная тень. Мелькнула и исчезла, но я все-таки успел ее заметить.Я снова замер. Тяга ослабевала, и пропорционально тому, как это происходило, в голове моей нарастал шум.Я даже не сразу понял, что это чей-то голос. Чей-то голос звучал у меня в голове. Пока что неразборчиво, но с каждой долей секунды – все более и более отчетливо. Вот я уже мог слышать обрывки слов. «…ство», «порт…», «восем…».Я посмотрел на Машу. Та неистово кусала губы и смотрела на меня огромными от страха глазами.-Ты тоже это слышишь? – осторожно спросил я.Тень мелькнула снова. На этот раз она стремительно пронеслась прямо рядом со мной – мне даже показалось, что я почувствовал легкое дуновение ветра на щеке.-…представлены, в первую очередь, произведения первой половины девятнадцатого века. Портрет Дарьи Николаевны Хвостовой, первой жены…-Не слушай! – зашипела Маша так громко, что с тем же успехом могла и закричать, - займи мозги чем-нибудь!Если честно, я пока не понимал, из-за чего весь сыр-бор. Голос в голове надиктовывал мне самую обычную лекцию об экспонатах музея.-…художник изобразил себя, измученного долгой болезнью. Его глаза вылезли из орбит, кожа стала желтой, как у мертвеца. Красная подушка, на которой он лежит, символизирует кровь…Я вздрогнул. Это уже было что-то новенькое. Я даже понял, о какой картине идет речь. Автопортрет Брюлова. Вот только в реальности…в моей реальности…картина выглядела куда менее мрачно. А этот «экскурсовод» описывал какие-то ужасы – да еще и явно смаковал их с таким нескрываемым удовольствием, что голос его мелко-мелко подрагивал.Видимо, по моему лицу можно было прочитать все мои эмоции до единой, потому что Маша вдруг закричала:-Не слушай!-…всадница символизирует смерть. Она болезненно-худа, так же как и ее лошадь. Кожа цвета пергамента обтягивает кости. Кажется, она вот-вот проврется и обнажит скеле…Мне захотелось закричать, что это все бред, и что ничего такого на картине никогда не было, и что этот гид-маньяк специально сам все придумывает, но слова застряли в горле, и наружу вырвался лишь гулкий кашель.Мне вдруг отвесили пощечину. Не сказать, что очень сильную, но все же ощутимую. Словно сквозь пелену тумана я увидел перед собой бледное лицо своей спутницы.-Не слушай, мать твою! Думай о чем угодно! Вытесни его из своей башки! Любой ценой!Вновь мелькнула тень – и вновь где-то на периферии зрения.Оказалось, что не думать о белой обезьяне – и в правду не самая легкая задача. Как бы я ни старался отвлечься, слова призрачного экскурсовода все равно проникали в мое сознание, и напускали в него все больше и больше тумана. И через этот туман я уже едва-едва мог видеть окружающий мир.-Думай о хорошем! – снова услышал я голос Маши. Теперь она уже кричала в полный голос, - не дай ему заполнить твою башку этим мусором!«Почему мы не бежим? – донеслась сквозь пелену тумана смутная, но очень логичная мысль, - эта неведомая хрень вот-вот сведет меня с ума и… и… и…».Дальше я додумать уже не смог. Ноги подкосились и я во второй раз за последние несколько минут грохнулся на пол. Но на этот раз вместо потолка увидел над собой лишь непроницаемую пелену белесого тумана.Я почувствовал чье-то дыхание на своей щеке. Не видел, кто это, но понимал, что Маша. Сквозь этот проклятый туман невозможно было разглядеть ровным счетом ничего.А голос в голове продолжал говорить ужасные вещи – и с каждой секундой они становились все более и более омерзительными и жестокими; обрастали все новыми и новыми отталкивающими деталями. Его речь уже не имела никакого отношения к искусству, нет. Теперь это был просто нескончаемый поток слабо связанных между собой мерзостей. И этот поток вливался в мое сознание, будто отравленный ручей.-Думай о чем-нибудь хорошем, иначе откинешь копыта прямо здесь! Слышишь, что я тебе говорю?!На секунду мне показалось, будто бы сквозь туман я смог разглядеть ее лицо.А потом я внял ее совету – и начал думать обо всем хорошем, что только могло прийти в голову.