Проснувшись, я долго не мог понять, где нахожусь и почему за окном все еще темно – по ощущениям, проспал я не меньше десяти часов. Потом холодным ножом в мой разум вторглись воспоминания. Я вспомнил, что за окном – Обратный Город. Город, в котором темно почти всегда, а утро наступает только по большим праздникам.-Да ты проснешься или нет?Я все-таки удосужился обратить внимание на Машу, что настойчиво звала меня на протяжении последних нескольких минут. Та, как раз, появилась в дверном проеме и безжалостно зажгла свет. Я зажмурился, а когда снова открыл глаза, увидел, что девушка сменила домашнюю одежду на уличную, и даже уже накинула сверху куртку.-Собирайся, - бросила она и удалилась.Я осоловело заозирался, после чего не без труда поднялся на ноги. Продолжительный сон, да к тому же, такой яркий и эмоциональный, давал о себе знать со всеми вытекающими – во рту страшно пересохло и кружилась голова; да и настроение было – хуже не придумаешь. Хотелось зарыться обратно под одеяло и вновь забыться глубоким сном. Желательно, без сновидений.-Ты идешь? – крикнула Маша, - я уже обутая стою.-Да что случилось?Я тоже выбрался в коридор. Маша и в правду стояла у входной двери при полном параде.-Приехали, - коротко ответила девушка. Но мне большего слышать было и не нужно.Я быстро собрался, и вскоре мы с ней, проскочив темный подъезд, в котором все также царил приторный запах разложения, оказались на улице. Черная «Волга» была припаркована прямо у подъездной двери. Из окна высунулась знакомая физиономия Иванова, конечно же, в черных очках.-Залезайте! – бодро позвал он, будто мы собирались отправиться на речку или на шашлыки.Внутри машина оказалась куда роскошней, чем снаружи. Кожаный салон, приборная панель из красного дерева; приятный, ненавязчивый аромат, витавший в воздухе. Охранники Иванова тоже были тут - расположились на передних сидениях. Один из них, по совместительству, исполнял роль водителя.Как только мы с Машей залезли внутрь, машина мягко тронулась с места и заскользила по темным улицам Обратного Города.-Приветствую вас, дорогие мои друзья! – радостно воскликнул господин Иванов. Протянул мне руку для рукопожатия – ладонь его на ощупь оказалась мягкой, даже холеной.-Ничего не поменялось? – деловым тоном спросила Маша.-Ничего. Едем туда, куда и планировали.-Насколько велик ареал поисков?-Боюсь, что вся территория, - Иванов виновато развел руками, - наши экстрасенсы…-Вы держите целый табун этих экстрасенсов, а они вам ничего конкретно сказать не могут. Не удивлюсь, если там вообще ничего нет.Маша явно была слегка на взводе. Кажется, Иванов на нее вообще действовал не очень хорошо. Как только он оказывался рядом, настроение у моей напарницы тут же падало до нуля.Иванов, видимо, решил в перепалку не вступать и лишь гордо промолчал.Какое-то время мы ехали в полной тишине. И не сказать, что тишина эта была очень естественной. Я себе прямо-таки места не находил.-Как на похороны едем, - вдруг обронила Маша. И, может быть, сама того не желая, разрядила обстановку.Мы с Ивановым дружно расхохотались. Маша, напротив, осталась каменно серьезной.-Ваши слова не так уж и далеки от истины, Мария Александровна, - заметил агент, изящным жестом утирая глаза от слезинок.Ехали мы минут тридцать, не больше – и за это время успели преодолеть пол Москвы, от перефирии добравшись до самого центра. Я уже не в первый раз подивился, насколько быстро можно перемещаться по городу, если не стоять в пробках.По мере того, как мы приближались к Красной площади, пейзажи за окном становились все более и более знакомыми. Родными и, в то же время, чужеродными. Казалось бы, я знаю эти улицы вплоть до каждой трещинки на асфальте. Здесь я гулял еще совсем маленьким, здесь я бывал несметное количество раз. Вот только… не здесь.Знаете, это было похоже на сон. Когда снится тебе, допустим, твой собственный дом. Вот только что-то в нем не так. Причудливая реальность сна искажает знакомые до боли пространства, наполняет их чем-то потусторонним, тревожным. И при этом, совершенно неуловимым. Будто бы кто-то взял и сделал огромный восковой слепок целого мегаполиса. Вот только, чем больше восковая кукла походит на человека, тем сильнее она пугает. Также и здесь.Как зачарованный, я наблюдал в окно за проносящимися мимо улицами. Дома казались декорациями – толкни, и тут же развалится. Ни одна из знакомых вывесок не горела. Хотя, наверное, какие-то из этих заведений и в правду работали, и ждали своих посетителей.И над всем этим миллионами маленьких белых фонариков мерцало звездное небо. Настолько огромное, глубокое и всеобъемлющее, что казалось, если долго смотреть на него, непременно провалишься куда-то в бездну. И сам станешь одним из этих бесчисленных, наводнивших небосклон, огоньков.Когда машина выехала на Никольскую, и по правую руку потянулся ЦУМ, я вдруг увидел это легендарное здание таким, каким никогда увидеть не предполагал. Темный, лишенный привычного яркого освещения, возвышающийся, уносящийся куда-то вверх, к небесам, в ту секунду универмаг показался мне мрачным зиккуратом некой загадочной зловещей религии.От непонятного, резкого волнения, заколотилось сердце и стало трудно дышать. Я с трудом заставил себя оторвать взгляд от окна и посмотрел на Машу с Ивановым. Девушка сидела, безразлично разглядывая собственный ладони. Агент со скучающим видом протирал линзы очков. Для них мир, окружавший нас, был чем-то привычным. А для Иванова – и вовсе собственным детищем. И только я, как ребенок, едва мог справиться с обуревавшими меня эмоциями.А впереди уже возвышался он – Кремль. И ровно в тот миг, когда мы выехали на Красную площадь и запрыгали по ее брусчатке, вдруг ожили часы на Спасской башне и неторопливо отсчитали двенадцать ударов. Впрочем, полночь здесь царила почти всегда.До этого мне не раз приходилось видеть сердце столицы в ночное время – однажды вживую, и еще много раз – в Интернете и по телевизору. Но тогда он был освещен ночными фонарями и подсветкой. Сейчас же и Кремлевская стена с башнями, и возвышающаяся за ними махина Дворца съездов, и Храм Василия Блаженного – все было погружено в темноту, и нависало над брущаткой темными силуэтами.Машина подкралась к мавзолею и затормозила. Фары выхватили из темноты утопающую в черном мраморе надпись: «ЛЕНИН».-Где-то там, - произнес Иванов, зачарованно глядя в лобовое стекло, словно бы там показывали что-то очень красивое. Яркий закат, или, может быть, течение горной реки.-И что, там тоже свой Ленин есть? Ну, копия? – спросил я, поежившись.-А черт его знает, - вдруг ответил Иванов. Я с тревогой посмотрел на него, но он, похоже, не шутил. Внутри меня тут же запылала тревога, прежде горевшая маленьким, едва заметным огоньком. Я уже привык думать, что Обратный Город – это, пускай и пугающее, но все же творение рук человеческих. А Иванов, значит, знает об этом городе все. А тут вдруг выясняется, что и ему что-то может быть неизвестно.Один из охранников, не разворачиваясь, протянул нам пистолет. Маша тут же взяла его и сунула в карман куртки.-Надеюсь, не пригодится, - прокомментировала она, но как-то мало уверенности было в ее голосе. И мне внезапно почудилось, будто я из всех присутствующих знаю меньше всех, или не понимаю чего-то важного, но для других очевидного. И от этого чувства мне стало как-то тоскливо и одиноко, словно я оказался лишним в шумной компании друзей.-Вылезай, - коротко бросила Маша, и я первым вывалился наружу, под мелкий снежок. На улице было зябко и промозгло, а я вдруг вспомнил, что там, в реальном мире, уже успел наступить новый год. Сенатская башня грозной тенью нависала надо мной, и казалось, будто она гораздо ближе, чем есть на самом деле – и стоит протянуть руку, дотронешься до ее холодного камня.Я даже не удивился, когда двери в мавзолей оказались незапертыми. Похоже, запираться на замки в этом мире было чем-то вроде моветона. За дверью оказался темный, неосвещенный коридор, из которого тут же пахнуло холодом еще более сильным, нежели стоял на улице. Маша, держа пистолет наготове, первой скользнула внутрь. И я тоже шагнул в эту темноту, и в первую секунду мне показалось, что я буквально растаял в ней. Потом что-то щелкнуло, и в руках у моей спутницы загорелся фонарик.-Держи, - она протянула его мне.Вот что-что, а в Мавзолее бывать мне на своем веку не приходилось. Красн