хранитьслишком большие объемы данных в электронном виде тогдашние технологии, судя по всему, не позволяли.-Комплекс. Содержит. Шесть. Гермодверей. Типа. А. Шесть. Они. Преграждают. Несанкционированный. Доступ. К. Наиболее. Важным. Помещениям. Комплекса. Гермодвери. Типа. А. Шесть. Способны. Выдержать. Взрыв. Десяти. Гранат. Типа. РГ. Шестьдесят. ГБ…-Нам это не интересно, - отрезала Маша, - перечисли коды доступа к каждой из дверей.-Запрос. Принят. Ожидайте.-Записать надо, - я завертел головой в поисках чего-нибудь пишущего. Но Маша лишь отмахнулась.-Тут запоминать то нечего.-Гермодвери. Левого. Крыла. Номер. Л. Один. Код. Доступа. Шесть. Восемь. Четыре. Один. Семь…Я посмотрел на Машу. Та стояла, заложив руки за спину и подставив лицо под алые лучи экрана. Лицо это совершенно ничего не выражало. Неужели она и в правду может запомнить столько цифр?Компьютер планомерно перечислил коды от дверей левого крыла и перешел к правому. Каждый код состоял из одиннадцати цифр. Исходя из слов робота, в каждом из крыльев комплекса, чтобы это ни значило,располагалось по три гермодвери типа А-6. Опять же, чтобы это ни значило.Закончив перечислять пароли, роботизированный голос замолк.-Может, расспросим у него, что это вообще за место? – тихо предложил я.Но Маша лишь отмахнулась.-Есть дела поважнее. Будут время и возможность – вернемся и расспросим. Пошли обратно.Она уже развернулась, но я взял ее за руку. Потому что мое чутье вновь заработало, и вело оно меня в совершенно ином направлении.-Стой. Не туда. Должен быть еще один путь.Маша недовольно поглядела на меня.-Какая разница? Мы уже знаем, как идти. Зачем изобретать велосипед?Я пожал плечами.-Если честно, не знаю. Но что-то менять тянет… именно туда.И я показал большим пальцем себе за спину.-Ну ладно, - нехотя согласилась Маша, - веди, Сусанин.-Возвращайтесь. Скорее. Олимпиада. Всегда. Готова. Помочь. Вам.Экран-голограмма исчез, а вместе с ним отключился и обычный экран компьютера. От этой последней, вроде бы дежурной фразы, всего-навсего введенной в цифровой разум компьютера каким-то советским программистом, мне вдруг стало не по себе. Отчетливо представилось, как эта Олимпиада проводит долгие-долгие годы в полнейшем одиночестве, в полнейшем забвении.-Чего замер? – поинтересовалась Маша, - веди, говорю.Покинув архив, мы прошли насквозь несколько расположенных анфиладой залов. Каждый из них был напичкан самыми разными причудливыми устройствами вроде тех, что нам уже доводилось видеть. Маша рассуждала вслух:-Эта «Алая Заря», похоже, была не просто секретным проектом. А чем-то еще более глубоким, понимаешь? Упоминания о комплексе таких масштабов должны были остаться в документации двадцать седьмого. В разговорах. В байках и легендах, в конце концов. А тут проект словно бы стерли из истории. Это очень странно.-Возможно, он сам себя стер, - предположил я, - то есть, то, что тут произошло… каким-то образом выкинуло весь комплекс из реальности.-Поэтому он оказался под Обратным Городом, а не под настоящей Москвой? Это может иметь смысл.Маша хотел сказать что-то еще, но запнулась и замерла на месте. Еще не осознав, что именно так ее насторожило, я тоже замер и притих.Девушка молча ткнула пальцем в полупрозрачную капсулу, расположенную в нескольких метрах от нас. В капсуле, вытянув руки вдоль туловища, лежал человек в темно-зеленом лабораторном халате.-Это что еще за… - начал я, но тут же осекся, ибо Маша грозно зашипела.-Стой здесь, - прошептала она и быстрым, но совершенно беззвучным шагом, подошла к капсуле.И тогда я услышал голос, который точно не мог принадлежать никому из нас двоих.-Помогите.Интонация была ровная, лишенная хоть каких-то эмоций, что, вкупе со смыслом сказанного, производило довольно жуткое, противоестественное впечатление.Маша поманила меня рукой. Я подошел и тоже заглянул внутрь капсулы.В ней лежал мужчина – судя по одежде, один из ученых комплекса. На вид ему было около сорока. Благородное лицо обрамляла аккуратная бородка. И все бы в его внешности казалось совершенно обычным, если бы не глаза…Этот взгляд был одновременно пугающим и завораживающим. Взгляд человека, словно глядящего на мир сквозь толстое стекло вечности. Глаза, смотрящие откуда-то прямиком из другого мира.-Помогите, - повторил человек, все тем же бесстрастным механическим тоном.-Кто вы? – спросил я, не в силах оторваться от этих синих, умудренных каким-то ужасающим знанием глаз.-Моя фамилия Вавилов. Я работал в «Алой заре», - ученый говорил как-то странно, словно человеческая речь была для него не родной, или, по крайней мере, он уже успел отвыкнуть от нее, - но сейчас я в очень бедственном положении. Помогите.-Что мы можем сделать? – в голосе Маши все еще звучало подозрение, - что с вами случилось, для начала?-Я расскажу. Пусть для меня это и займет очень много времени.Я вдруг понял, что лицо Вавилова словно бы парализовано. Не двигался ни единый мускул на нем, только слабо шевелились губы.-Много времени? А побыстрее нельзя? Мы просто… немного спешим, - Маша бросила на меня короткий взгляд.Губы ученого растянулись во что-то, отдаленно напоминавшее улыбку.-Долго для меня. Не для вас. Видите ли, я заперт в этом теле. Каждая секунда для вас – это целое тысячелетие для меня.От этих слов по моей спине пробежал легкий холодок. Я вдруг вспомнил свою встречу с Ораклом на перекрестке – и миллионы жизней, прожитых мною и тут же забытых.-Все из-за «Альтеркомы». Моя разработка. Я решил протестировать ее. На себе. Сыворотка, позволяющая «замораживать» все процессы в организме, - он говорил сбивчиво и отрывисто. Видно было, что он уже очень давно отвык от человеческой речи. Однако пугающая картина произошедшего с ним уже выстраивалась в моей голове, - что-то вроде комы на сто пятьдесят лет. Пока действует сыворотка, подопытный должен. Спать. А я. Проснулся.Маша помотала головой.-Я не понимаю…-Когда случилась катастрофа… что-то сломалось, и я очнулся. Когда спишь, заморозка пролетает незаметно. Я должен был открыть глаза, а проснуться уже в первой половине двадцать третьего века. Но все пошло не по плану. Под действием… Сыворотки мой мозг работает слишком быстро. Время воспринимается очень медленным. Из-за этого. И вдобавок ко всему, я парализован.Губы Вавилова вновь подернула усмешка:-Но я привык. Наш разговор занимает для меня много тысячелетий. И каждое слово стоит нескольких веков. Но я привык. В конце концов, что страшного в еще парочке вечностей, когда ты прожил уже миллион таковых?До Маши, кажется, тоже дошло, о чем говорил ученый.-Чем мы можем вам помочь? – спросила она. В голосе слышалось нескрываемое сочувствие. Я вдруг представил, как каждый из этих звуков в сознании несчастного Вавилова растягивается, превращается в десятилетия субъективного восприятия, и у меня закружилась голова.-Только один способ. Отключить. Питание. Рубильник. Капсула уничтожит меня. Это нужно как раз для таких. Случаев.Рубильник торчал прямо из стены над капсулой. Я уже положил на него руку, готовый навсегда закончить страдания несчастного ученого, как он вдруг произнес:-Идиоты. Они все разрушили.-Кто? – тупо переспросил я.-Мои… коллеги, - несмотря на растянутость звуков и неестественность голоса, в нем все-таки послышалась явная злоба, - много о себе возомнили. Я могу задержаться в живых еще на пару десятков тысячелетий. Для меня это уже ничего не значит. Просто чтобы сказать. Что они. Идиоты.-Он просто сошел с ума, - отчетливо произнесла Маша, - дергай рубильник, и пошли отсюда.Ученый на это ничего не ответил. Зато произнес напоследок совсем уж странную фразу:-Они. Вознеслись.Я дернул рубильник, отключая капсулу. Не в силах больше наблюдать за сумасшествием человека, на долгие-долгие сотни тысяч лет оказавшегося наедине с собственным сознанием.Что-то вспыхнуло внутри капсулы, тело ученого дернулось и снова застыло. Я присмотрелся, но нет, грудь его больше не вздымалась. Взгляд потерял всякую осмысленность. И не было в нем больше никакой вселенской мудрости. Всего-навсего погасший взгляд мертвеца.-Кошмар, - произнесла Маша, - никому такой участи не пожелаешь.-Да уж, - согласился я. На душе словно бы лежал тяжеленный камень, - знаешь, я, кажется, понял, почему кристалл повел нас именно этой дорогой.-Чтобы мы помогли ему?-Да.-Очень великодушно со стороны камня, - съязвила Маша, но получилось как-то совсем не смешно. Я вновь посмотрел на тело Вавилова, и мне показалось, что на губах его застыла легкая блаженная улыбка. Улыбка человека, который, наконец, освободился от какой-то очень тяжелой ноши.-Интересно, что он имел в виду под словом «вознеслись»?-Не знаю. Во всяком случае, звучит как-то совсем не по-научному. Скорее, по-религиозному.Мы оставили за спиной зал с телом ученого и продолжили свой путь. Пройдя еще несколько залов с оборудованием, наконец, наткнулись на еще одну гермодверь. О том, что ведет она в нужную нам комнату, можно было понять по хриплому надрывному пению, раздававшемуся с той стороны.-Не расстааанусь с комсомолооом…-Неужели он тут еще с советских времен надрывается? - проворчала Маша и занесла руку над панелью с цифрами. А я подумал о том, что, если действительно так, то участь эта не многим лучше, чем у Вавилова.Девушка принялась перебирать пароли, ловко отстукивая пальцами по кнопкам. А я все еще не мог поверить, что она не просто запомнила все эти цифры, так еще и умудрилась не забыть их, пока мы тащились из архи