Из всех цветов Ника больше всего любила тюльпаны.А из всех тюльпанов ей особенно нравились те, что росли в Александровском саду. В какой-то степени, Александровский сад тоже был нашим местом– точно также, как и кофейня с дурацким названием Coffe&Jazz.Особенно сильно мы любили приходить туда в мае– когда цвели тюльпаны.Этот май был первым, который я встретил без нее. Приходить в Александровский и садиться на ту самую лавочку напротив памятника патриарху Гермогену, в окружении этих чертовых тюльпанов, и не только тюльпанов, но и других неудержимо прекрасных цветов, а потом долгие часы напролет бездумно сверлить взглядом красный кирпич кремлевской стены постепенно превратилось для меня во что-то вроде дурной привычки. Всё равно ковырять незажившую рану. Всё равно, что раз за разом трогать языком больной зуб. Неприятно, но и остановиться почему-то не можешь.Наверное, все дело в том, что каждый раз надеешься: вот именно сейчас вдруг окажется, что уже не больно. Ранка зажила. Треклятый зуб выпал сам по себе, и на его месте больше ничего нет. Пустота. Которая, конечно, еще побаливает, но совсем скоро перестанет.Иногда мне даже начинало казаться, будто Ника сидит рядом со мной.И я вздрагивал, и поворачивался, надеясь увидеть до боли знакомый профиль – но встречал лишь пустоту на том месте, где должна была быть она. Обязана была быть. Но ее там не было.И в эти секунды я вдруг, как никогда сильно, чувствовал, что рана не зажила даже на тысячную часть. И больше того – не заживет никогда. И время не лечит, кто бы там что ни говорил – оно лишь превращает некогда свежие раны в глубокие шрамы.