ВРАТА ДЕВЯТЫЕ: ОДИНОЧЕСТВО. 2.
Я решил расставить все точки над «и» в вопросе с родителями Ники – поэтому отправился к ним.С тех пор, как Ника пропала, я делал это всего два раза. Первый – сразу после ее исчезновения. Из того дня я не помню почти ничего – он прошел для меня словно в тумане. Память подкидывает лишь запах валерьянки и чего-то еще медицинского; этот запах смешивается с горьким дымом сигарет, которые без конца курил Федор Иванович – отец Ники. В остальном, тот день целиком стерт из моей памяти.Второе посещение случилось только месяца через два. В тот вечер я сидел у них на кухне и грел ладони о кружку с горячим чаем. Мне было холодно, хотя на улице расцветал май.«Эти подонки не хотят искать мою дочку», - говорил Федор Иванович. Он говорил: «они просто просиживают штаны и получают за это нехилые бабки». Он говорил: «я готов был придушить того мента, когда он сказал, что за два месяца они не удосужились отыскать ни одного следа моей дочери», и полушепотом добавлял, потушив очередную сигарету о подоконник: «два месяца, мать вашу!». Софья Алексеевна, мама Ники, молчала, невидящим взглядом уставившись куда-то на дно кружки, в которую теперь каждый раз выливала полпузыря валерьянки. Запах валерьянки вообще поселился в этой квартире на полных правах. Заменил собой Нику в роли третьего жильца. Въелся в ковры и стены – не выветришь ничем.Больше я к ним не приезжал. На душе итак было паршиво все эти месяцы, а наблюдать за двумя пожилыми родителями, потерявшими единственного ребенка, было не самым легким занятием. Помочь я им все равно не мог ничем. И, решив, что подобные встречи лишь будут сыпать соль на рану каждому из нас, почти полностью прервал общение.А теперь вот я ехал к ним третий раз. Потому что узнал кое-что новое.Вообще, они меня никогда не любили. Напрямую, конечно, никогда этого не высказывали, но я все равно чувствовал. Отец Ники был преподавателем в театральном училище, мать – известной в прошлом художницей. Воспитанные московской богемой, эти люди умели красиво показать тебе свое нерасположение. Пара тонких намеков, невинная на первый взгляд шутка, косой взгляд – и вот ты уже чувствуешь себя пустым местом, и хочется поскорее убраться из этой квартиры.Они считали, что Нике я не пара. Ника сама пересказывала мне их слова, и смеялась, будто это была какая-то шутка. Она, наверное, и в правду не сильно переживала на этот счет. Я тоже старался не переживать, или хотя бы, делать вид, что не переживаю.И вот я стою у входа в их трехкомнатную квартиру и жму на кнопку звонка.Чего я хотел добиться? Не знаю. Наверное, каким-то чудом выйти на контакт с ними. Греметь посудой, скрипеть петлями дверей – как и делают все уважающие себя призраки, дабы обратить на себя внимание. Четкого плана у меня все равно не было. Но я хотел знать. Знать, что такого случилось в те последние месяцы перед исчезновением Ники. Почему ее родители столь спокойно закрывали глаза на ее частые отсутствия по ночам. Знали ли они что-то, чего не знал я?Впрочем, все мои намерения начали рушиться уже с самого начала. Дверь мне никто открывать не торопился. Я терпеливо дождался, когда трель звонка дозвенит до конца в третий раз, после чего принялся барабанить кулаком по кожаной поверхности двери.Когда и это не принесло никакого результата, я решил пойти на крайние меры.Ну да, у меня были ключи от их квартиры. А у Ники были ключи от моей. Вот только я предпочитал наведываться к ней исключительно когда ее родители отсутствовали дома. Сейчас же все было наоборот.В конце концов, что мне за это будет? Я ведь всего лишь призрак. Меня не существует по-настоящему.С этими мыслями я вставил ключ в замочную скважину и провернул, отсчитав три оборота. Аккуратно толкнул дверь, и та открылась, пропуская меня внутрь.Внутри было тихо. И когда я говорю «тихо», я имею в виду по-настоящему тихо. Не бубнил телевизор, не шкворчало на кухне масло, никто ни с кем не разговаривал. В первые несколько секунд я даже подумал, что Федора Ивановича и Софьи Алексеевны попросту нет дома, но потом до меня дошло, что свет то горит и в прихожей, и в зале, который располагался через коридор прямо напротив входа.Я вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Позвал:-Софья Алексеевна! Федор Иванович! Вы дома? Это я, Егор.Ответом мне было молчание.«Может, просто ушли и свет забыли выключить?» - подумал я и двинулся по коридору.Заглянул по очереди во все комнаты. В ванной никого не было. В комнате Ники – тоже. Свет в ней не горел, и, когда я щелкнул выключателем, всё, вплоть до каждой складочки на постельном белье, показалось мне нетронутым. Таким же, как и раньше. Когда Ника все еще была здесь.Несколько секунд я стоял, не в силах пошевелиться. Потом вновь нажал на кнопку выключателя, погружая комнату обратно во тьму, и вышел в коридор.Дальше я пошел в зал. Здесь все тоже выглядело каким-то пугающе застывшим в своей собственной мимолетности. Во-первых, телевизор все-таки работал. На экране мелькали картинки – судя по всему, шла какая-то третьесортная русская мелодрама. Вот только звук был отключен. Актеры размахивали руками и беззвучно шевелили губами в полнейшей тишине. На столике рядом с креслами стояла тарелка мандаринов. Чищенных. Софья Алексеевна очень любила мандарины.Ну и валерьянкой, конечно же, тоже пахло. Начатый бутылек с открученной крышкой стоял там же, на столике.Вот только никого здесь не было. И, судя по слою пыли, покрывшему все поверхности – уже довольно давно.Уже готовый к чему угодно нехорошему, я направился в спальню. И нашел там Софью Алексеевну.Сначала, я подумал, что она умерла. Это действительно так и выглядело. Женщина лежала, сложив мертвенно-бледные руки на груди. Одетая в легкую белую ночнушку, чем-то напоминавшую саван – что только усиливало сходство с мертвецом. Вот только подойдя ближе, я понял, что ошибся.Это был манекен.Да, несомненно, внешне похожий на оригинал. Но все-таки не он. Я прикоснулся к ее щеке и ощутил кончиками пальцев прохладную пластиковую поверхность. Женщина не дернулась, не вздрогнула, не моргнула. Лишь продолжала широко распахнутыми, но все же невидящими глазами смотреть в потолок.Манекен тоже был покрыт внушительным слоем пыли. Мои пальцы оставили в этой пыли несколько длинных дорожек – теперь они, словно три аккуратных шрама, рассекали щеку Софьи Алексеевны.Я сделал несколько шагов назад, не в силах оторвать взгляда от этой человекоподобной куклы, после чего развернулся и быстрым шагом вышел из спальни.Федор Иванович сидел на кухне. Вернее, не Федор Иванович, конечно же. А еще один неподвижный, занесенный пылью манекен. В пластмассовой руке он держал ложку, а на столе перед ним стояла тарелка с бутафорской котлетой – из тех, что используют в фильмах, или в рекламе.Обойдя манекен по кругу, я все тем же быстрым шагом покинул квартиру, закрыл за собой дверь и уже больше никогда туда не возвращался. Только вот с тех пор меня начал мучить еще один вопрос.В какой момент Ника заметила это?В какой момент прозрела в суть вещей и поняла, что ее родители – уже не люди? Или, быть может, даже больше того – никогда и не были людьми. А лишь безжизненными и безразличными ко всему манекенами, которые до сих пор не покрылись толстым слоем пыли только благодаря тому, что она, Ника, периодически с них эту пыль стряхивает? А еще, когда она в конечном итоге поняла это (а она, конечно же, не могла не понять), какой силы ужас пронзил ее душу и сердце?Стоя на улице с сигаретой в руках, я вдруг принялся нервно ощупывать собственное тело сквозь куртку. Потом расстегнул молнию, залез под свитер и, наконец, добрался до кожи. Ущипнул себя, чтобы убедиться, что и сам я не сделан из той же шершавой, слегка прохладной на ощупь пластмассы.Сигарета полетела в свежевыпавший снег, окропив его девственную чистоту частичками черного пепла. «В конце концов, - подумал я, - мне отведена иная участь. Я – фантом, а не манекен». И сам испугался того, что эта мысль показалась мне успокаивающей.Окно одной из квартир первого этажа вдруг распахнулось настежь. Я еще успел подумать, кому приспичило открывать окна посреди января. В окне показалась тощая старушка в цветастом халате. «Какая-нибудь городская сумасшедшая» - решил я и собрался уже было уходить. Но праздное любопытство заставило меня таки остаться и продолжить наблюдать за действиями пожилой женщины.Когда та водрузила на подоконник радио, мне тут же поплохело – я почему-то сразу догадался, что произойдет дальше. Развернулся и быстро пошел прочь. Но все же, в спину мне успели, словно мелкие горошинки, удариться первые слова столь ненавистной мне песни:-Пусть бегут неуклюже, пешеходы по лужам…Падал январский снег.