Мой одинокий марафон стартовал сразу же, как я переступил порог жилища. Мать была еще на работе, и квартира казалась пустой, оставленной наедине с собственными неповоротливыми мыслями. Я походил по всем комнатам, включил в каждой из них свет, после чего замер в дверном проеме своей спальни.Прямо за окном, но в то же время, где-то бесконечно далеко, шумела вечерняя Москва. А собственная комната в ту секунду показалась мне каютой неведомого корабля, что скользил через этот океан звуков, запахов, голосов. Скользил, никого при этом, не задевая; проходя сквозь многочисленные людские тела, словно призрак. Летучий голландец. А у штурвала, стало быть, стоял я и, зажмурившись, в слепую крутил его, сам не зная, куда именно веду свое судно. Лишь бы, в очередной раз ненадолго открыв глаза, увидеть перед собой землю.Не раздеваясь, я рухнул прямо на незаправленную кровать и, сложив руки на груди, уставился в потолок.Вскоре оказалось, что находиться наедине со своими размышлениями даже на протяжении получаса – задача не из самых приятных. А мне предстояло провести в таком режиме не меньше недели. Голова сразу же стала пухнуть от тревожных мыслей, которым я раньше старался не давать волю. И самой навязчивой из них оказалась та, что впервые посетила меня совсем недавно – в двадцать седьмом отделе, во время диалога с Ивановым.Ника.Ведь если она и в правду смогла встретит демона одиночества, а я все еще жив, то и выводы для меня следует весьма неутешительные. В те, последние месяцы, она меня больше не любила. Нить между нами порвалась окончательно, и нас отбросило друг от друга на поистине гигантское, непреодолимое расстояние. И, коль это действительно так, то я даже не могу со спокойной гордостью сказать – мол, в этом нет моей вины. Потому что вина моя вполне неиллюзорна. Ведь это я первым оставил Нику. Не потому что не любил ее, нет – мои чувства к ней за все время не стали меньше даже на миллионную долю. А потому что себя я любил еще больше.За подобным болезненным самокопанием я сам не заметил, как провалился в сон. И, конечно же, увидел в нем Нику. Она пришла, чтобы все объяснить.
На этот раз мы оказались на летней крыше. Город мерцал вечерними огнями. На небе расцветал яркий налитой диск Луны. Я различил силуэт Ники, сидящей на краю крыши. Лунный свет, казалось, падал на нее одну, словно луч софита. Ветер – едва прохладный, освежающий, играл с ее волосами.Я вдруг подумал, что, может быть, я лишний в этой сцене. И что попал я сюда случайно, вопреки изначальному замыслу. Поэтому замер шагах в десяти от края, не в силах сделать ни единого шага вперед. И наблюдал за этим неподвижным силуэтом, и думал о том, как хочу снова увидеть ее лицо – раз уж хотя бы прикоснуться к ней, даже во сне, мне не суждено. И молился о том, чтобы она повернулась.И она повернулась.-Привет, - произнесла Ника, и мне показалось, что со мной заговорил сам ветер; или сам шар Луны, нависшей над городом, - присоединяйся.На ватных ногах я подошел к краю. Ника сидела прямо над обрывом, безмятежно болтая ногами в воздухе. От взгляда вниз перехватывало дыхание. Земля казалась бесконечно далекой – настолько, что, если вдруг оступишься и рухнешь вниз, лететь будешь долго. Очень долго. Как Алиса, упавшая в кроличью нору.-Не бойся, - сказала Ника, заметив мое смятение, - это ведь сон. Тут мы не разобьемся. Даже если захотим.Я тоже понял, насколько мой страх иррационален. В конце концов, ведь действительно. Что такого может случиться во сне? Пускай даже и столь реалистичном, как этот.Переборов страх, я тоже уселся на край.-Здесь красиво, не правда ли? – спросила Ника. Ее мечтательный голос витал в воздухе, словно сладкий, пьянящий эфир.-Красиво, - согласился я, глядя на сотни мерцающих огоньков. Москва никогда не спит, как пелось в одной известной песне. Понятно, что все, что я вижу – всего лишь картинка, имитация. Иллюзия. Все это мне снится. Но ведь и в реальности также. Не спят студенты, у которых на носу январские экзамены. Не спят работники круглосуточных заведений. И их посетители тоже не спят. Не спят ночные клубы. Не спят одинокие таксисты, вышедшие в ночь. А еще не спят те, кому просто не спится. И таких гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд.И от того Москва разговаривает, не замолкая ни на секунду – даже тогда, когда многие ее жители проваливаются в сон (им завтра рано вставать – будильник уже заведен на шесть утра). Только если при свете дня городговорит громко и отчетливо, то ночью его голос напоминает скорее мягкий, ненавязчивый шепот. Шепот, рассказывающий сказку бетонно-стеклянного Урбана.Шепот змея. Шепот Уробороса.-Я люблю тебя, - сказал Ника, и я вздрогнул.Вновь ощутил в груди тот самый холодок – словно бы какой-то коварный хирург незаметно зашил туда кусочек льда, пока я спал.-Я люблю тебя, - повторила Ника, и мы синхронно посмотрели друг на друга. В свете луны ее глаза мерцали магическим, гипнотизирующим светом, - и всегда буду любить. Но мне нужно было уберечь тебя, понимаешь?-Если честно, не совсем, - после недолгой паузы, ответил я. Хотя очертания истины уже начали вырисовываться перед моим мысленным взором. Вот только я боялся поверить. Боялся обмануться.Неужели моя вина не столь велика, как я себе представлял?-Я должна была отдалиться. Оттолкнуть тебя. Остаться одна. Теперь ты знаешь, для чего именно. Задушить в себе эту любовь. Задушить на время – прежде чем она разгорится вновь, с новой силой. Ведь, в конечном итоге, от нее не убежать.-Так ты делала это специально? Я… я чувствовал, как между нами теряется связь. Истончаются нити, что связывают нас. Но у меня не было сил, дабы попытаться что-то изменить. За это я не могу простить себя до сих пор.-Как бы я хотела прикоснуться к тебе, - сказала Ника. И добавила, покачав головой: - тебе не за что себя винить.-Есть за что, - упрямо ответил я.-Я сама хотела этого.«Я должен был тебя уберечь» - подумал я, но вслух почему-то не сказал. А вместо этого спросил:-Ты счастлива там… ну, где ты сейчас находишься?Она слабо улыбнулась:-Наверное, да. Только это не конечная точка. Я все поняла. Здесь очень не хватает тебя. Приходи поскорее.-Приду, - хрипло ответил я, - обязательно. Теперь уже скоро. Наверное.Я хотел бы остаться в этом сне навечно. Мы сидели молча, и ветер ласкал нас, и луна заботливо укрывала нас своим серебристым одеялом.