Глаза у него были серые, блеклые, прожигающие насквозь каким-то потусторонним холодом, который не имел ничего общего с обычным февральским холодом за стенами забегаловки. Демон сказал мне не отводить взгляда, но я и не мог этого сделать. Кажется, за все время я даже ни разу не моргнул. Лишь не обращая внимания на все возрастающую резь в глазах, смотрел и смотрел в его глаза.А потом картинка вдруг сменилась, и я понял, что в буквальном смысле этого слова смотрю внутрь себя. Я увидел собственные внутренние органы – пульсирующий комочек сердца, светло-розовые легкие. Я видел одновременно каждый кровеносный сосуд, и каждый эритроцит, каждый лейкоцит, бегущий по ним. Видел свой собственный мозг и ребра грудной клетки. И такой жуткой, такой противоестественной казалась мне мысль, что вот это все – на самом деле я. Вернее, это все «я» даже в больше степени, чем что угодно, что я привык считать таковым.Но недолго мне пришлось мириться с этим осознанием. Потому что я понял – оно не менее ложно, чем все остальное, что я знал до этого.А пришел я к этой мысли тогда, когда мои внутренности начали испаряться. Рассыпаться на молекулы, а те, в свою очередь – на атомы, а те уже – на мельчайшие частицы. И так все дальше и дальше, ко все более и более микроскопическим сущностям. До тех пор, пока, в конечном итоге не осталось что-то совсем крошечное. И, в то же время – бесконечно фундаментальное. Единственное, что объективно существует.И это нечто, названия которого я не знал и которому не мог дать имени, как не старался – оно парило в пустоте, плавно перетекая из одной формы в другую. Совершенно случайным образом рождая что-то, что при достаточной слепоте можно было принять за истинное бытие.Эти флуктуации, как я вскоре понял, были совершенно беспорядочными и бессознательными. Первоначальная материя случайным образом собиралась в ту или иную форму, и в подавляющем большинстве случаев получалась сущая бессмыслица. Даже отдаленно не похожая на что-то, знакомое мне.Но периодически появлялись известные мне из моей «настоящей» жизни образы. Детские игрушки и гигантские небоскребы. Черты лица любимого человека и совсем забытые где-то в далеком прошлом вещи – точная копия детского садика, в который ходил; платяной шкаф в квартире бабушки с дедом, который в детстве казался таким большим, как будто в нем можно спрятать целый мир. И многое, многое другое.Но только этого ничего по-настоящему не было.А была лишь эта безликая, безымянная, лишенная как цели, так и пути материя. И я не был исключением – меня тоже не было. Я тоже оказался лишь одной из бесчисленных итераций этого фундаментального пластилина, из которого состояло все, что прежде казалось мне сущим. Итерацией, возникшей лишь на долю секунды из чего-то совершенно иного, и готового по истечению этой доли кануть в небытие, бесследно сменившись новым проявлением несуществования.Я не испугался – просто потому что уже устал бояться. Да и бояться то, по сути своей, было некому.Наконец, я вновь ощутил, что сижу на пластиковом стуле за пластиковым столом, и за окном – февральская Москва, а передо мной сидит кто-то, очень похожий на человека, но им не являющийся. Все было по-прежнему. Но только теперь все уже не могло быть как раньше.-Вы увидели? – услышал я голос Солитьюдеса и поднял взгляд.-Увидел, - отозвался я, - и что теперь?-Теперь пути назад нет.-Это я понял. Его уже давно нет. Очень давно.-Тогда тем более. Вам стоит умыться прохладной водой. На вас лица нет. Уборная – направо по коридору.Я понял, что говорит он это не просто так. Это было прямое указание, лишь слегка замаскированное под дежурную фразу. Тогда я встал и пошел в уборную.За кассой по-прежнему никого не было.Туалет в кафе вполне ожидаемо оказался просто отвратительным. Морщась от неприятного запаха, я замер у раковины. Вгляделся в собственное лицо в отражении заплеванного зеркала. В лицо, которое с каждым днем сам узнавал все меньше и меньше. Я повернул ручку крана, и в раковину хлынул тонкий ручеек воды.С минуту я стоял, глядя на этот ручеек. Не в силах пошевелиться. Мне хотелось просто замереть в этой позе навсегда. Отдохнуть хотя бы так. Лишь бы не делать больше никаких телодвижений. Просто отдохнуть.Отдохнуть.Но в то же время я понимал, что это, конечно же, невозможно, и что все равно вскоре придется двигаться. И вот я дернул плечом и поднял взгляд к зеркалу, и увидел там его.Нечто безликое, не поддающееся человеческому восприятию; пепельно-серое и не имеющее хоть сколько-то устойчивой формы; постоянно перетекающее из одного состояния в другое. Может быть, у этого нечто и была какая-то постоянная внешность. Вот только человеческий глаз все равно не был способен ее лицезреть.Поэтому я видел то, что видел. Ничего и в то же время – всё.Бежать сил не было. Да и я понимал, что бежать бесполезно.И когда эта аморфная, лишенная плоти дымка стала обволакивать мое отражение в зеркале, я даже не шелохнулся. Лишь смотрел, как постепенно исчезает мой силуэт – до тех пор, пока взор мой не укутала собой непроницаемая пелена.