С уважением и глубокой признательностью за всеВавилов А.С."
Ответа на письмо и в правду не последовало – на этом переписка обрывалась. Только теперь, дочитав до конца, я вдруг подумал, что всё это тоже как-то странно. Зачем копировать текст столь компрометирующей переписки? Зачем его хранить? Да и кто мог сделать эти копии, если вся лаборатория погибла, а Вавилов на долгие годы остался запертым в собственном теле без возможности выбраться?Пошевелив мозгами и так и не найдя хоть сколько-то логичного ответа на свой вопрос, я продолжил осматривать архив. Пришлось вновь долго продираться сквозь тонны покрытой пылью бессмыслицы, прежде чем я нашел что-то, что могло бы приоткрыть завесу тайны над тем, что произошло в «Алой Заре».и, возможно, происходит до сих порЭто оказался дневник.Да, в рабочем архиве хранился личный дневник одного из сотрудников лаборатории. Я даже не сразу поверил собственным глазам. Ну ладно еще, копия переписки. Ее, несмотря на весь неформальный характер, еще как-то можно было счесть за рабочую документацию и тем самым оправдать ее нахождение в архиве. Но дневник то тут причем?Но, как бы то ни было, я держал в руках разлинованную зеленую тетрадку на сорок восемь листов. Тетрадка была заполнена примерно наполовину. У меня вдруг защемило сердце. Я понял, что ничего хорошего мне там прочесть не доведется.Было в этом что-то траурное. Трагичное. Читать записки людей, еще не знающих о том, что их дни сочтены. Читать, прекрасно понимая, какая судьба в итоге ждет авторов этих рукописей.Я открыл дневник на первой странице и начал читать.
ВРАТА ДЕСЯТЫЕ: ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ. 3.
13 марта 1952 г.
Что ж, это первая запись. Никогда раньше не пробовал вести дневников. Считал это детским занятием. Но, с тех пор, как я оказался здесь, потребность выговориться стала слишком уж нестерпимой. Больше обратиться мне не к кому – поэтому я обращаюсь к бумаге.Вот уже два месяца как я являюсь почетным сотрудником секретного научного комплекса «Алая Заря». Настолько секретного, что, если кто-то узнает о существовании этих записей, меня наверняка расстреляют как шпиона. У нас разрешены только служебная переписка и официальное документирование научно-исследовательских процессов. В остальном – полный запрет на любое запечатление происходящего. Даже на бумаге. Считается, что если ты ведешь какие-то записи, то непременно с целью передать их потом иностранной разведке. Ну а с какой же еще?Когда меня направляли сюда на работу, я не думал, что все будет так. Я думал, что мы будем работать на благо науки. На благо страны. На деле же всею здесь извращено до предела.Каждый день мне приходится идти на сделку с собственной совестью.Я не был в полной мере готов к этому. Нет, конечно, я понимал, что порой наука и мораль идут разными дорогами. Но эти чудовищные эксперименты с приговоренными к высшей мере… сегодня ночью я так и не смог уснуть.Я стараюсь успокаивать себя тем, что все те порой ужасные вещи на которые нам приходится идти, в конечном итоге, служат развитию науки, а их результаты будут использованы на благо страны.Только вот, где лежит та черта, за которой зло нельзя оправдать даже самой высшей целью?16 марта 1952 года