Конечно, вскоре я сбился с пути.Мой врожденный топографический кретинизм по всем законам жанра просто не мог не сыграть со мной злую шутку в такой момент. Осознав, что больше не отдаю себе хотя бы приблизительного отчета о том, в каком именно направлении двигаюсь, я даже не остановился, не убавил шага. Можно было, конечно, вернуться в то помещение, где я очнулся и которое по наваждению принял за архив. Вот только и с этим возникала одна проблемка – того помещения я тоже так и не нашел.К тому моменту я уже начинал понимать, в чем дело. Время в этих залах и коридорах видоизменялось, теряя очертания привычных форм. Расплывалось, растекалось. Превращалось в бессвязную аморфную массу. Исчезало. И все, что случилось здесь, и только могло произойти в одной из бесчисленных вероятностей, на самом деле происходило одновременно. Каждая точка каждой из временных линий существовала одномоментно. И, в то же время, вечно – потому что, если времени на самом деле нет, значит, каждая вещь наделена вечностью. Не как последовательностью секунд, минут, часов, лет, веков и тысячелетий, которой никогда не суждено прерваться, нет – такое представление было бы слишком примитивным.Говоря, «вечность», я подразумеваю не число. Потому что вечность – это вовсе не число, пусть и невероятно, неизмеримо огромное. Это состояние.Это я своим скудным человеческим зрением мог охватить лишь ту плоскость, к которой принадлежал. Но на самом деле ученые «Алой Зари» готовились к эксперименту «Вознесение». Вавилов лежал в своей капсуле. Вавилов умер в момент аварии. Вавилов не умер в момент аварии. Мы с Машей бродили по коридорам. Я никогда не встретил Машу.А, стало быть, если время искривляется, искажается и являет свой истинный лик, устав притворяться чем-то сущим – значит, то же самое происходит и с пространством. Ибо время и пространство суть едины. Метаморфозы первого не могут не повлиять на второе – и наоборот.Даже всей совокупностью своих органов чувств я не мог увидеть, как искривлялось время. Зато человеческий глаз был способен воспринять искривления пространства – и, признаться, этого мне хватало с лихвой. И, на самом деле, это не я заблудился, нет. Это пространство вокруг меня теряло адекватную геометрию, стены то отдалялись друг от друга, то напротив – сужались до такой степени, что я едва мог протиснуться между ними. Порой на моем пути внезапно вырастали стены – тогда я терпеливо разворачивался и искал пути обхода. Помещения перетасовывались случайным образом – наверное, я увидел каждый из вариантов планировки лаборатории, что только мог быть построен в каждой из бесчисленного многообразия вселенных.И все это время я не переставал идти. Даже тогда, когда яркие, опаляющие озарения одно за другим вспыхивали в моей голове – я лишь ускорял шаг. Я не мог, не имел ни единого шанса выбраться из этого лабиринта. И уповать оставалось только на то, что он сам, лабиринт то есть, решит выплюнуть меня, освободить из своего укорененного в хаосе заточения.Я хотел бы сказать, что шел очень долго – только эти слова не будут иметь ни малейшего смысла. Я видел мрачных обитателей этих мест. Видел ровные ряды решеток, из-за которых на меня безразличными взглядами опустевших глазниц смотрели скелеты. С леденеющим сердцем я осознал, что это – останки тех несчастных подопытных, приговоренных к высшей мере заключенных, которых катастрофа в лаборатории встретила заточенными в своих клетках.Останки их истлевших одежд вдруг напомнили мне про того психа с дробовиком, которого мы с Машей прозвали «охранником». Теперь я понял, кем был тот несчастный. Через какие же страдания ему пришлось пройти, прежде чем он заперся в комнате с генератором, в компании погибших ученых и найденного где-то ружья, по какой-то слепой воле безумия решив, что должен охранять потусторонний покой этого места от чужаков?Когда последние остатки сил покинули меня, я рухнул на пол и закрыл глаза. Зажмурился изо всех сил, лишь бы не видеть этих чудовищных, лишенных даже тени чего-то рационального, флуктуаций. Пространство приобретало совсем уж иномирную, неевклидовую геометрию. Тот зал, в котором усталость доконала меня, оказался растянутым на многие-многие километры во все стороны. И все же, вновь найдя в себе силы открыть глаза, я смог узнать это помещение.Это был зал с генератором полей Кустова.Ученые все так же висели под потолком. Я напряг зрение и увидел среди них Грачеву. И еще одиннадцать человек, среди которых был, конечно, и автор того загадочного дневника, что я когда-то держал в руках. И лишь один из тринадцати лучей генераторов пустовал.Установка продолжала работать на полную мощность, даже не смотря на то, что все вокруг было окрашено аварийным освещением. Даже не смотря на то, что весь комплекс оказался разрушен. Раскурочен. Установка все равно работала. Ха-ха. Установка все равно работала!А значит, и энергия Источника продолжала вытекать наружу. Каждый из тех миров, в которых был построен комплекс «Алая Заря»; в которых был предпринят эксперимент с кодовым названием «Вознесение»; в которых этот эксперимент, в конце концов, увенчался неудачей – все эти миры были разрушены. Бесконечный поток неуправляемой энергии было попросту уже некому остановить.«Но почему тогда я не умер? – спросил я у себя, - почему меня не снесло этим самым потоком?».Может быть, потому что однажды я уже смог выдержать подобное испытание? Тогда, когда столкнулся лбами с демоном по имени Оракл – и перебодал его в отчаянной, растянувшейся на миллиарды лет, схватке?Я предпочитаю принимать на веру именно такой вариант. Признаться, он льстит моему самолюбию.Хотя куда реалистичнее звучит вариант под номером два.Я не погиб, потому что на самом деле меня никогда не было в комплексе. По крайней мере, в тех мирах, где я смог бы поведать вам эту историю.Я поднялся на колени. Сквозь окрашенный в алое воздух пробивался ярко-зеленый луч. Странным образом он не смешивался с остальным освещением, будто бы прорезая его изумрудным клинком. И метил это клинок мне прямо в сердце.То нечто, которое мы с Машей когда-то приняли за гигансткий эмбрион, двигалось внутри своей залитой непонятной жидкостью капсулы. Его тело развернулось ко мне, и я почувствовал взгляд маленьких, прожигающих кожу глаз. Камень тоже вновь был при нем – только теперь он помещался в самом центре груди.Это был он. Десятый демон «Серпентии». Как его звали? Я изо всех сил напряг память, пытаясь выудить из нее содержание десятой главы – почему то в ту секунду это казалось мне невероятно важным. Сер… се… что-то на «се»…Сеера.Колба треснула, разбрызгав вокруг осколки вперемешку с брызгами жидкости. Демон неуклюже плюхнулся на пол и столь же неуклюже, сильно косолапя, подобрался ко мне вплотную.-Тихо, т