ВРАТА ОДИННАДЦАТЫЕ: ЛИМБ. 4.
Чуть сбавив шаг, я наклонился к ее уху и произнес:-Знаешь, однажды я заглянул в себя и понял, что во мне ничего нет. Но, если каждый из нас – суть пустота, значит, эту пустоту можно чем-нибудь наполнить. И если мне тысячу раз дадут право выбора, я тысячу раз выберу наполнить ее тобой.
ВРАТА ДВЕНАДЦАТЫЕ: ОТРАЖЕНИЯ. 1.
Джуни бродила по пустым коридорам клуба «Халигаликришна». Отец с матерью слишком увлеклись друг другом, и у нее появилась прекрасная возможность улизнуть. Улизнуть и чуть-чуть насладиться одиночеством.Клуб дышал пустотой. Он казался покинутым… нет, еще не покинутым даже, но уже готовым прощаться. И от этого еще более щемяще-жалким. Ведь нет ничего более щемящего, чем момент прощания. Даже момент одиночества не сравнится с ним.В нынешней итерации Джуни пребывала уже три года. Каждый раз ей приходилось с трудом привыкать к новому детскому телу. И, как только ей это, наконец, удавалось – она предательски вырастала и становилась взрослой. Так случалось уже тысячу раз. Случится и в тысяча первый.Здесь, в этом городе, она успела побывать уже много кем. Дочерью князя московского во времена монгольского ига. Обычной простолюдинской при Иване Грозном, собственными глазами созерцающей огонь опричнины. Студенткой, что на собрании комсомола, среди потрясенных, лишившихся дара речи ровесников слушает доклад Хрущева о культе личности Сталина. Юной неформалкой, что на Горбушке стоит в очереди за пиратскими дисками «Кино» и «Агаты Кристи». И, кроме этого, еще множество прожитых жизней, большую часть из которых Джуни теперь уже едва помнила.Ей нравилось в этом городе. Даже больше, чем в ветхозаветном Израиле. Но все же чуть меньше, чем в Древнем Риме.Джуни зашла в уборную. Щелкнула выключателем, заливая просторную комнату ярким холодным светом. Подошла к зеркалу, в котором, впрочем, до сих пор не могла себя увидеть – не хватало роста. И замерла, узрев то, от чего ее много повидавшее сердце стало биться на пару ударов быстрее.По стене, от потолка и вниз, ныряя за раковину, змеилась широкая трещина.
ВРАТА ДВЕНАДЦАТЫЕ: ОТРАЖЕНИЯ. 2.
Двери вагона метро открылись, и Лилит шагнула прочь из поезда, наполненного живыми мертвецами. Шагнула на зеркальный пол своей родной станции, и тут же тысячи собственных отражений окружили ее. Поезд за спиной зашипел и с грохотом сдвинулся с места. Лилит обдало потоком теплого, пахнущего креозотом воздуха.Она побрела вдоль платформы, с каждым шагом теряя саму себя. Так происходило каждый раз, когда она оказывалась на Зеркальной. На самом деле, ради этого она сюда и приезжала каждый раз. Потерять саму себя. Раствориться в отражениях. И собрать из них себя новую. Как из кусочков стекла.Когда-то Бегемот сказал, что готов подарить ей всё, чего она только захочет. Хотел даже притащить осколок звезды – самой настоящей, между прочим. Но Лилит сказала, смеясь, что хочет собственную станцию метро. Она же не знала, что это дурачок послушает ее.Хотя, наверное, за тысячу лет, пора было бы уже привыкнуть.Глупый, со своей любовью он не понимал, что Лилит не может любить по определению. Даже если он принесет ей не осколок, а целую звезду. Даже если он выстроит сотни станций – и все её имени.Она остановилась и легла прямо на холодный зеркальный пол. Каждое из тысячи отражений, больших и маленьких, в точности повторило за ней каждый мельчайший оттенок движения.Лилит больше не знала, где она настоящая среди всех этих отражений. Это было хорошо. Это было правильно.