тное осознание из всех, что могут вас посетить в этой жизни.А мальчик все стоял и смотрел на меня, и шмыгал носом, и вытирал его рукой. С расстояния в несколько метров, в полутьме, я не мог разглядеть его глаз; а когда на мальчика падал свет софита, он тут же начинал щуриться, и тереть глаза пальцами. Но я все равно знал, что они у него синие.Так прошло, наверное, еще две или три минуты. И с каждой секундой, что была заключена в этот промежуток, смутное, неясное напряжение росло между нами и вокруг нас. И когда это напряжение замерло в своей высшей точке, на сцену вышла девочка.Она была высокого роста, гораздо выше, чем мальчик. На ней было синее платьице с раструбами. Подойдя к мальчугану, девочка произнесла ярким, звонким голосом:-Пойдем играть с нами.Мальчик вздрогнул всем телом. Я вдруг очень остро ощутил, что он смотрит прямо на меня, и что взгляд его полон тревоги. И чтобы понять это, мне даже не нужно было видеть его глаз.Ведь я помнил все, что мне показывали со сцены.Не дождавшись ответа, девочка повторила:-Пойдем играть с нами.Мальчик, наконец, смог выдавить из себя хотя бы несколько слов:-Не хочу, - тихо, с придыханием, произнес он. Так, что я едва услышал.Стоило признать, что отыгрывали дети довольно фальшиво. Фразы звучали уж слишком экзальтированно. Как у девочки-отличницы, которая почему-тоуверена, что умеет читать стихи с выражением.-Почему? – спросила девчонка. В ее голосе послышалась обида, - мы хотим, чтобы ты играл с нами. Мы не хотим тебя обидеть, как они.Мальчик молчал секунд тридцать, после чего произнес еще тише, чем прежде:-Спасибо, но я не хочу.-Ну и зря, - ответила девчонка, - но ты все-таки приходи, если захочешь. Хорошо?Мальчик едва заметно кивнул, хотя было видно, что единственное, чего он хочет – это чтобы от него поскорее отстали.Наверное, в тот день я и упустил свой первый шанс нормально социализироваться. Кто знает, может тогда все могло сложиться иначе. Может быть, я нашел бы себе первых в жизни друзей – в четвертом классе.А девочку, кстати, звали не то Марина, не то Мария. В шестом классе родители перевели ее в другую школу, но потом я услышал скверные новости. В девятом классе она заснула пьяная на вписке, и больше не проснулась. Может быть, и этого тоже можно было избежать?Я настолько погрузился в свои раздумья и воспоминания, что не заметил, как мальчик ушел со сцены. Откуда, кстати, все они выходили и куда потом исчезали, отыграв свою роль? Складывалось такое ощущение, будто бы в темных уголках на краю сцены, куда не доставал луч прожектора, актеры растворялись. Сливались с чернотой, прекращая существовать как нечто самостоятельное и в принципе живое.По сердцу разлилось тоскливое, муторное чувство. Захотелось закрыть глаза, но для этого не было век.На сцену медленно и тяжело, с трудом ступая больными ногами, вышла женщина. В руках она несла стопку тетрадей. Женщина была невысокая и полная, и напоминала бочонок с ножками, на который натянули широкую юбку, серый кардиган, да еще накинули сверху шаль. Седые волосы были собраны в пучок на голове.Женщина остановилась посреди сцены, как это совсем недавно делал кудрявый мальчишка. Несколько секунд она стояла в полной тишине, и я слышал лишь ее тяжелое дыхание. На меня она не смотрела, развернувшись полубоком. Меня это радовало – ведь, начиная с определенного момента в жизни, встречаться взглядом с этой женщиной мне было невыносимо стыдно.И, судя по всему, именно этот момент мне и собирались показать.Тут-то мне впервые по-настоящему захотелось уйти. Нет, не то чтобы до этого момента я прямо таки наслаждался «постановкой». Но теперь желание стало почти непреодолимым. Если бы я не был обездвижен, я бы наверняка так и сделал – просто сбежал, лишь бы не бередить старые воспоминания, которые я слегка присыпал листвой и старательно делал вид, будто их нет.А женщина всё стояла посреди сцены, и луч софита замер на ее сгорбленной фигуре, и я знал, как зовут эту женщину. Раиса Ивановна. Актриса была совсем на нее не похожа, так же как дети из первой сцены не были похожими на нас с той девчонкой – но всё-таки я знал, что это она.Наконец, статичную сцену разбавили движением. На подмостки снова вышел я – вернее, тот, кто отыгрывал мою роль. Только теперь я был подростком-десятиклассником. И вот этот подросток подошел к учительнице и осторожно позвал:-Раиса Петровна…Женщина стала медленно и грузно поворачиваться к нему.. Казалось, что стопка тетрадей в ее руках вот-вот выпадет и рассыпется по полу.-Привет, Егор, - произнесла женщина хриплым, надтреснутым голосом, - у вас уже, наверное, все уроки закончились, да? А я вот как раз собиралась тетради седьмого «б» проверить и тоже домой идти… Ты помнишь, что у нас с тобой занятие завтра в четыре?Мальчик вдруг затряс головой с такой силой, что пышные кудри упали ему на лицо, и он откинул их прямым и решительным жестом. В этом жесте чувствовалось такое напряжение, что казалось, будто бы вот-вот произойдет короткое замыкание.-Я как раз и хотел сказать, что не будет занятия. Простите, - выпалил подросток.Учительница слегка наклонила голову.-Что-то случилось? Ты заболел? Или в семье проблемы?Мальчик опустил голову:-Нет, не в этом дело. Я просто передумал поступать на инженерный. Понял, что это не мое, и все такое. Что хочу связать свою жизнь с гуманитарными дис… - затараторил было он, но почти сразу остановился. Потому что произошло то, чего я ожидал чуть ранее – тетрадки выпали из рук Раисы Петровны и разлетелись по полу.Мальчик отступил на один шаг.-Егор, - вкрадчиво произнесла учительница, - ты лукавишь.Да уж, эта сцена точно была отыграна не в пример лучше предыдущей. В какой-то момент я даже забыл, что передо мной лишь актеры, которые озвучивают сценарий – настолько реальным казалось происходящее.Хотя, в какой-то степени, оно ведь и было реальным.Подросток прокашлялся и ответил:-Я не лукавлю. Это… правда.-Ты не можешь прожить ее жизнь, - резко произнесла Раиса Петровна, - это… слабость.-Не понимаю, о чем вы.-Понимаешь, Егор. Не надо лукавить, пожалуйста.На несколько неумолимо долгих секунд воцарилась неловкая тишина.-Эта жизнь принадлежит тебе и только тебе, Егор, - с укоризной продолжила женщина, покачав седой головой, - а ты тратишь ее на то, чтобы потакать капризам матери. Ты ведь уже взрослый. Она не должна решать за тебя. Неужели она не понимает, какие у тебя способности?Я почувствовал, как сердце мне вновь прожигает жуткая обида, о которой я уже успел подзабыть. Действительно, неужели мама не видела всех этих медалей с олимпиад, не слышала слов учителей?-Ты предаешь мечту, - твердо сказала Раиса Петровна, - и не только свою, но и своего отца. И…«И мою», - хотела произнести она, но не произнесла. Я знал это. Как и тогда.-Разве вы не пытаетесь также давить на меня? Делаете то, в чем упрекаете мою маму, - бросил подросток с какой-то нарочитой дерзостью.Не стоило мне говорить этого тогда. Качать права в такой ситуации – не самое благородное решение. Потом мне было очень стыдно за сказанное.-Помоги мне, пожалуйста, собрать тетради и ступай, - как ни в чем не бывало, произнесла учительница, и принялась, тяжело пыхтя, подбирать с пола рассыпанные тетрадки. Мальчик присоединился к ней.Я бы хотел сказать, что, мол, твердо решил – выберусь в свою реальность и позвоню Раисе Петровне, и извинюсь, и постараюсь объясниться. Вот только звонить уже было некому.И снова я погрузился в свои размышления и не заметил, куда именно ушли актеры. Словно бы растаяли, растворились в воздухе – и сцена снова опустела.Я сидел как пришибленный. Тяжелое неприятное чувство ворочалось на душе. И все вокруг казалось отвратительным, словно бы чем-то отравленным. Оскверненным.Да, именно так я и в правду предал свою мечту. Хорошо, по крайней мере, что отец этого уже не увидел.Теперь уже не оставалось никаких сомнений, что все присутствующие во главе с Мементо пытаются давить мне на совесть. Я даже почувствовал некое раздражение – кто они, в конце то концов, такие, чтобы иметь на это право? Но в то же время понимал, что все увиденное мной на этой сцене однажды произошло на самом деле, и от этого факта было не укрыться и не убежать.Где-то десять-пятнадцать минут сцена была пуста и безмолвна. Я даже начал подумывать, что может, спектакль закончился – но в таком случае меня пугала перспектива навеки остаться в роли картонного манекена, ибо расколдовывать меня явно никто не спешил.Однако потом заиграла медленная тихая музыка – я так и не понял, откуда она доносилась. Никаких динамиков, не говоря уж о настоящей оркестровой яме, здесь не было.А на сцену выплыла она.Я вновь с легкостью узнавал действующих лиц, хотя они совсем не были похожи на своих прототипов. Вдруг вспомнилась фраза Мементо: «суть в том, чтобы найти собственные отражения». Но какие же это отражения, если они так сильно отличаются от тех, кого «отражают»?Ника не замерла в центре сцены, как это делали предыдущие актеры, а принялась медленно прогуливаться по ее краю. С настоящей Никой эту актрису роднили только вьющиеся черные волосы – абсолютно все остальное в ее внешности было другим.Текли секунды, постепенно сливаясь в минуты. Минуты же неторопливо сменяли одна другую. А музыка все продолжала звучать, и Ника все ходила по краю, и казалось, что она вот-вот упадет.В какой-то момент она и вовсе стала на самом-самом краю, и слегка подалась телом вперед, и я был уверен, что вот теперь-то она точ