Вдруг в поле его зрения попал знакомый контур — что-то крестообразное, высящееся на пригорке, с полукруглым предметом над ним, похожим на черный нимб.
— Нет, мы так не договаривались, — вслух сказал Садовский и направился к бивуаку Полковника.
Там было тихо. Только в «буханке» горел свет и беззвучно мелькали чьи-то фигуры. Испытывая прилив дикой, рвущейся наружу, неукротимой энергии, он выворотил крест, установленный на могиле эсэсовского офицера, и пнул каску. Она сделала по земле круг и вернулась обратно. Садовский пнул ее еще раз.
— Сгинь, фашистская нечисть…
Подпрыгивая и кувыркаясь, словно живая, каска исчезла в темноте.
— Я ухожу! Немедленно! — донесся до него встревоженный, чуть сдавленный от волнения, на грани истерики женский голос. Светлана?
Вслед за этим хлопнула дверь «буханки» и он увидел метнувшуюся к лесной чаще тень. За ней неторопливо последовала другая. На минуту-другую он потерял ее из виду, но потом она появилась чуть поодаль — с горбом на спине и каким-то цилиндром, похожим на трубу. Садовский понял, что это тренер, он же Инженер, экипированный по-походному. И пошел за ним.
Светлана, если это была она, рванула напрямик, через кусты и бурелом. Ее не было видно, но было хорошо, очень хорошо слышно — ее выдавал треск валежника. Тренер крался за ней, ступая мягко и почти неслышно, как барс. Ведомый охотничьим инстинктом, он срезал углы, ловко обходил препятствия и неумолимо приближался к своей добыче.
Подойдя к беглянке на пару метров, он сбросил с себя рюкзак, достал из тубуса биту и, взяв ее, как двуручный меч, сделал короткий замах.
— Ой… мамочки… — пролепетала Светлана (теперь уже не оставалось никаких сомнений, что это она) и беспомощно прикрылась руками. Но Садовский успел перехватить биту и отшвырнуть ее в сторону.
— А, это ты, — почти по-приятельски произнес тренер и нанес один из своих коварных, скрытных, зубодробительных ударов. Садовского опрокинуло навзничь, как от мощной взрывной волны. Он даже не успел понять, что произошло — лишь почувствовал, как на него навалилась какая-то неподъемная тяжесть и хрустнуло что-то в груди.
— Обратного отсчета не будет, — прохрипел тренер и нанес еще один сокрушительный удар — на этот раз амплитудный. Несколько секунд Садовский находился в отключке, а когда пришел в себя увидел странную картину — тренер лежит рядом с ним без сознания, а над ним с битой наперевес стоит Алена.
— Участнице боев без правил — любовь без границ! — выдавил из себя Садовский. Кажется, этот мордоворот сломал ему челюсть.
— Можешь не благодарить. Поле боя осталось за тобой… — буднично произнесла Алена и помогла ему подняться.
— Что, прямо по башке? — удивился он, глядя на распростертое тело Инженера.
— Я не специально. Так получилось. Просто вернула долг. Не люблю быть кому-то должна…
— Долг? Прости, я что-то плохо соображаю…
— Не будем вдаваться. Старая история…
Перед глазами Садовского всплыл поразивший его недавно эпизод — спарринг Алены с тренером. Судя по тому, с какой беспощадностью она молотила его своими хрупкими руками и ногами, как отчаянно кидалась в атаку на заведомо более сильного противника инстинкт самосохранения был снят у нее с тормозов. А может быть и вовсе отсутствовал. Это не было похоже на тренировку. Это была настоящая рубка — жестокая и бескомпромиссная…
Что за этим скрывалось можно было только догадываться. Но точно не рутина тренировочного процесса и не инфантильное желание ученика превзойти своего учителя. Что-то другое, гораздо более серьезное.
— Объясните мне, что тут происходит, — потребовал Садовский, с интересом наблюдая за сонмом звездочек, вращающихся у него перед газами. Он слишком резко поднялся.
— Они хотели… То есть не хотели… — попыталась заговорить Светлана и заплакала так обреченно, словно иссякли ее последние силы.
— Короче, вчера мы обнаружили один из схронов, обозначенных в письме штурмбаннфюрера Краузе, — сказала Алена. — И в нем — серебряный оклад с древней иконы.
— С той самой… которая пропала… во время войны, — всхлипывая и шмыгая носом, сказал Светлана. — Чудотворный о-образ… Старорусской Божией Матери…
Попискивая, как мышка-норушка, она тоненько заплакала. А когда немного успокоилась — доходчиво, вполне профессионально, будто повторяя заученный текст, объяснила, что утерянная икона представляет собой необыкновенную ценность. Она датируется началом XIII века и сочетает в себе особенности Тихвинской и Грузинской Богородицы.