— Чудной ты, дед… — усмехнулся Садовский.
— Тот бесноватый удари мя в ланиту, как я стал нечистую силу из него изгонять. Из жидовина тож. Се нова бешенина! Только бес не выходит, ибо свиреп он, — жалобным голосом проговорил старик.
Потом, всхлипнув, сказал Садовскому:
— Я искал тебя.
— И я, — в тон ему ответил Садовский. — Нашли мы твою икону.
— Кто?
— Гробный тать. Ты был прав, старче.
— Мне в церкву, стало быть, ее. Буди градам и весям нашим щит и забрало. И во человецех благоволение. А я вот… Возвращаю твой портрет. Сейчас. И навсегда…
Юродивый размотал какую-то ветхую тряпицу и протянул Садовскому фотографию в деревянной рамке.
— Твой пращур?
— Да.
— Отец?
— Дед.
— Стало быть, родня мы с тобой…
Пергаментное лицо старца просияло.
— О чем ты, старче?
— Да как о чем, если не о том же! О том же, о чем и ты…
— Так поведай нам.
— А ты на него похож. Одно лицо! Только сдал сильно. Ой, сдал! И вот что я тебе скажу. Женщин я ценю по стану, мужчин по стати. Дед твой статнее, породистее был. Ты ему не ровня. Нет, не ровня…
— Так ты знал его!?
Садовский выронил из рук саперную лопату и застыл, боясь спугнуть свою удачу, веря и не веря услышанному.
— Как не знать. Случилось это как пришла немчура. Что говорить… Се народ сильный, высокоподнявший рог свой на святую Русь-матушку. Тут он, дед твой, светлая ему память, смертушку свою и принял. В Пустыне, значит… — с волнением заговорил блаженный Алексий. — С тех пор много годочков пролетело. Было дело, печаль душевная меня обуяла. И глубоким сетованием ум я свой во глубину отчаяния погрузил. Но продолжал служить в груде развалин на холме. Место священно! Хоть и поругано и осквернено. Я что думаю… Если душа нуждается в храме, значит это не родившаяся душа. А родившаяся душа и есть храм, ибо она напрямую говорит с Богом и не нуждается в поводырях. Ну да ладно. Так и маялся тут, не чая уже дождаться. Грешен, сомневался. Но молил о душах убиенных. А теперь вот… Своима очама, хотя бы и во сне! Сегодня как раз было мне видение… Во второй раз за мою жизнь грешную. Явился ко мне некий старец ликом подобен солнцу. Источал он аромат, превосходящий миро и мускус. Позволь вкусить от меда твоей доброты, говорю ему. А он поднял правую руку, как бы запечатывая уста мои, и рек так: воскресе Иван из мертвых! Стало быть, так тому и быть. И вот — преставился раб божий к нестареющей жизни! И знаешь что? Сказав это, следом вознесся и сей старец на небеса! И как тут не поверить его словам? Ликуй ныне и веселися Сионе! Ликуй и веселися… Ликуй… и веселися… Эх, многострадальное житие мое… А не пишу я с заглавной буквы в начале моего письма, потому что не ведаю, где начало. Не помню я начала и не знаю, где поставить точку, потому как не знаю, где заканчивается предложение. А если предложение никогда не заканчивается, то точка означает конец жизни и ставится она, когда впереди уже ничего нет… Увижу ли рой ангелов перед блаженной своей кончиной… Чтоб пели мне мелодию приятную, cладостную и спасительную…
Блаженный Алексий засочился слезами и мелко затряс головой.
— Знать, и мне пора. Ох, пора… Уж кая ми теперь польза чуждого терния печальнику быти.
Казалось, он бредит и словам его нет веры.
— Так ты точно знал его? — спросил Садовский, указывая на портрет.
— Я как разглядел тебя поближе — сослепу за него сначала и принял. Нашло на меня… Но вовремя опомнился…
Садовскому многие говорили об этом сходстве. Но с годами оно становилось все более отдаленным. В этом, подумал он, кроется один из парадоксов минувшей войны: деды молодеют — внуки старятся. За то и воевали…
— Нездешний он теперь житель, — продолжал юродивый. — Но я знаю, что отсель началась его дорога. А в конце ее — неколебимый трон с его великолепием. И я, грешный, к этому причастен…
— Ты можешь показать место, где он погиб?
— Могу. Но нет там никого. Все, кто был с ним и лег костьми поют ныне с ангелами трисвятое. А я один остался, сирота. Стою перед тобой. Собственной ничтожной персоной…
Внезапно настроение его переменилось и он почти злобно произнес:
— Все копаешь, копаешь. Все что-то ищешь. Гляди, в землю уйдешь, как Святогор-богатырь…
— Так надо, старче.
— Не вижу я тут никого, — забеспокоился блаженный Алексий.
— А где видишь?
— Что заладил — где да где…
— А ты все-таки покажи, — сказал Садовский, дивясь блажи старика.
— А пойдем! Я-то еще помню, где он упокоился. И все наше святое воинство вместе с ним…
Они спустились чуть ниже, где за подковообразным гребнем густо росла осока.