— Ты откуда знаешь?
— Само угадалось, — рассмеялся я. Но мой смех скорее напугал его, чем расположил или обрадовал. — Не обращай внимания. Из дурака и смех плачем прет.
— Что ты еще обо мне знаешь? — недобро прищурился Илья.
— Ты и правда хочешь знать?
— Правда.
— Здесь уже нет войны, но смерть — она никуда не делась, — издалека начал я, не зная, как сообщить ему, что лицо у него — нет, не серое, а какое-то землистое. Не мог же я сказать ему: ты — умирающий. И пожелать приятных снов.
— Говори, что же ты замолчал, — после затянувшейся паузы подтолкнул меня к дальнейшим откровениям Илья.
— Ты вот что скажи мне, — ушел от ответа я. — Если мы не умираем совсем и не умрем — то мы еще будем кого-то любить?
— Если нет, то да. А если да, то нет, — лаконично ответил Илья.
Я снова замолчал, задумавшись о тете маме Тане и всех, кто был мне дорог.
— Ты что, заснул, божий человечек? — вывел меня из задумчивости Илья. — Странный ты какой-то. Давай дальше, раз уж начал…
— Если ты великомученик, то сразу попадешь в рай…
— Черт с ним, с раем! — взорвался Илья. — Жить-то я буду!?
— Нет.
Это вырвалось у меня невольно, само собой. Я даже не понял сначала, вслух я это сказал или про себя. Но через мгновение все сомнения отпали. Конечно, вслух.
— Поди прочь, урод! — закричал он и закрыл лицо руками.
И я поплелся в свое отделение, ругая себя самыми последними словами. Утешитель из меня получился никудышный. Не стоит и пытаться. Пусть уж лучше будет спасительная ложь, чем правда, которая слишком жестока, чтобы в ней по-настоящему кто-то нуждался. Она ведь всегда многолика. У нее такой же огромный тираж, как у газеты «Правда». Одно слово — Алешка-дурачок. Как есть блаженный.
На следующий день Илья подошел ко мне сам. Было это в больничном дворе, куда я спускался, когда выдавался погожий денек. Без всякого дела — просто погулять или посидеть на лавочке.
Он долго мялся, прежде чем заговорить. А когда заговорил, вид у него был смиренный, не в пример вчерашнему, и какой-то виноватый.
— Ты вчера толковал что-то там… Про жертву… И про урок…
— Я и сам не знаю, что на меня нашло. Несу всякий вздор.
Наверное, у меня тоже был виноватый вид. Язык-то мягок, что хочет — то и лопочет. Особенно когда не в ладу с головой.
— Это не вздор, — серьезно сказал он. — Я разговаривал с одной девочкой. Она больна…
Тут он произнес название болезни, про которую я слышал впервые — в нашей обители пациенты с таким диагнозом не встречались. Начиналось оно со слова мука, а потом шло что-то похожее на жало пчелы и заканчивалось дозой. Пчела в муке. С дозой чего-то там. В общем, я не понял, что это такое.
— Она сказала, что надо только очень верить. Потому что если веришь — ты всемогущ…
Илья словно прислушивался к тому, что говорил, как бы взвешивая сказанное на весах здравого смысла.
— Ты всемогущ и можешь еще успеть, пока сила с тобой. Так она сказала. Тогда включится магия. А магией владеют только старики и дети. Потом это уходит.
— А эта магия — она помогла той девочке? — спросил я.
— Не знаю. Больше я ее не видел. Поэтому я и хочу попробовать то, что ты сказал…
— А у тебя тоже этот…
— Нет, у меня лимфосаркома.
Я не стал допытываться, что это такое, но понял, что это очень плохо.
И тогда Илья рассказал мне, о чем он думал всю ночь. А думал он о том, что если заключит договор с боженькой, то останется жить.
— Понимаешь, у меня смертельное заболевание. Рак крови. Мать все время плачет, ничего не может с собой сделать. Мне от этого только хуже, лучше бы она совсем не приходила… Но я не умру, это точно. Через месяц я выйду отсюда здоровым. Я нашел выход. Я буду стойко переносить все процедуры, могу даже отказаться от наркоза. За это он выкупит меня у смерти. Вот такой сговор.
— Не сговор — завет.
— Пусть будет завет, — легко согласился Илья. — Лишь бы он принял мою жертву.
— А я буду за тебя молиться, — пообещал я.
— А ты умеешь?
— Не умею так научусь. Главное, чтобы молитва от сердца шла.
Чтобы как-то приободрить Илью в его трудном положении, я вновь обратился к речениям из жития Михаила и молитвослова в конце книжицы, зачитанной мною на досуге до дыр. Смысл этих речений был для меня туманен и в то же время чарующ:
— Да пленит наш кичливый ум в послушание веры, избавит от самомнения, суемудрия, ложных пагубных учений, и дарует нам мудрость духовную…
Илья посмотрел на меня так, словно я только что скрепил его завет с боженькой сургучной печатью.