— Вы не могли бы приглушить звук вашего телевизора?
— Мешает спать? — искренне удивился хозяин номера.
— Нет, просто я не разделяю точку зрения режиссера. И сценариста. А также того немца, который посоветовал нам жить каком кверху…
— Аналогично!
— А еще мне жаль бабушку. Совсем она заплутала по жизни. И во времени…
— В общем, как и все мы… В России у честного человека три исхода: погибнуть на войне, сгинуть в тюряге или спиться. Поверь, я знаю, о чем говорю… Я — Петрович. А это Гена…
Тот, что был помоложе — худощавый парень лет тридцати, внешне обычный заводской работяга или сантехник — кивнул, соглашаясь со всем вышесказанным. В каждой компании есть такой Гена — человек, к которому апеллируют. Он всю дорогу молчит и ничем не обнаруживает своего присутствия; ест как все, пьет как все, держится с достоинством, а когда надо вставить пару веских слов — вставляет. В общем, время от времени поддерживает разговор или принимает чью-либо сторону. Поэтому без него не начинают…
— Михалыч.
— Выпьешь, Михалыч?
— В моем организме и без того выпала годовая норма алкогольных осадков. Но посидеть посижу. За компанию. И даже, пожалуй, выпью.
Разлив по кругу в граненые стаканы, Петрович коротко сказал: «Ну, будем».
— Надолго в здешние края? И в целом… Выражаясь фигурально. Что, так сказать, дальше планируешь? — выпив и вдумчиво, не торопясь закусив, спросил он.
Действительно, что? Планирование бывает краткосрочным и долгосрочным. В ближайшей перспективе Садовский рассчитывал встретиться с дедом. Не буквально, конечно. А потом с чистой совестью спиться. Как офицер запаса, в активе которого две войны и несколько локальных конфликтов, тяжелое ранение, неудавшаяся карьера, распад Советского Союза и семьи он имел на это безоговорочное право.
— Пустыня, — ответил он.
— Да, Пустыня, — согласился Петрович. — И мы туда же… Всякий честный человек, я тебе скажу, должен побывать в Пустыне.
— А ты — честный? — спросил, перекрывая шум телевизора, Садовский.
Петрович не удивился вопросу.
— А за что меня, по-твоему, из ментовки выгнали? За это самое… Кому нужны непродажные опера? — с готовностью ответил он.
— Давай за тебя.
— Давай! А потом за тебя.
После очередного стакана Петрович неожиданно загоревал.
— Куда страна катится!.. Ничего русского в ней не осталось. Что здесь будет лет через сто, двести, пятьсот?
— Будем мы у себя в России неграми с раскосыми глазами… — предположил Садовский, вспомнив афророссиянина, виденного им в ресторане.
— Вот-вот! Ну настроим мы домов, а кто в них будет жить? Загромоздим все стадионами, а кто будет заниматься спортом? На каждом холме поставим церковь, а кто в наши храмы ходить будет? «Русский крест» еще никто не отменял… Где Русь изначальная? Ничего не осталось. Почти ничего. Хватаем отовсюду все что ни попадя… И тащим в рот всякую гадость, как дитя неразумное. За свое не держимся. Все комплексуем по поводу и без повода. Хватит комплексовать! Давайте делать то, что у нас хорошо получается — танки, ракеты, боевые самолеты и атомные ледоколы, давайте играть на баяне и балалайке, танцевать балет и исполнять симфоническую музыку, давайте лучше всех играть в хоккей и драться на ринге, давайте создадим, наконец, я не знаю — черти знает что, и пусть все наши недруги заткнутся и подохнут от зависти, а наши друзья проникнуться гордостью за нас. А футбол, автомобили и парфюм оставим англичанам, немцам и прочим французам, не говоря уже об американцах. Вот я сам из Мурманска, Гена из Петрозаводска. Уже лет двадцать, как в Питере. И что?
— Что? — спросил Садовский, холодея сердцем.
— Город не узнать. Вроде бы все как стояло, так и стоит. Петропавловская крепость, Зимний… Но дух-то уже не тот. Повсюду какие-то грузинские рестораны, чайханы с чебуречными… Шаурма, халяль… Тьфу… Толпы туристов и приезжих из южных республик. И я тут подумал: что за орда завоевала детище Петра? Кто превратил его в филиал халифата? И что будет дальше, если русские не будут государствообразующим народом? Россия развалится так же, как орда — вот что будет! И только мы можем сохранить ее от распада!