— Это как?
— Садовский я.
— Что-то не знаю таких, — игриво покачала головой старушка. — Издалека приезжий что ль?
— Да, бабушка.
— А к кому приехал-то?
— К деду. Пропал без вести в сорок втором дед мой. В этих самых краях…
— Стало быть ищешь его? Ну, помогай Бог…
Ему отвели крохотную горницу, где едва помещалась железная односпальная кровать и тумбочка.
— Не обессудь, сынок, живем как можем. А ты располагайся, будь как дома.
— Ну, если что надо — обращайтесь, — сказала Ольга Васильевна, уходя. — Вам любой подскажет, где меня найти.
Баба Люба показала ему избу, провела во двор, объяснила где у нее что находится и посетовала на протекающую в сенях крышу.
— Ну, это мы исправим, — успокоил ее Садовский.
— А сможешь? — не поверила она. — Ты вон уже не слишком молодой, сверзнешься с крыши-то.
— Не сверзнусь, бабуля, у меня парашют есть. Я бывший десантник…
— Десантник это хорошо. В войну много их здесь полегло. Бригада целая иль две. Молодцы, все один к одному, не чета нынешним оглоедам…
Баба Люба немного всплакнула, но быстро справилась со своими чувствами.
— От, идут уже…
Она кивнула на навьюченных работяг с рюкзаками и лопатами, топавших мимо.
— Хай Гитлер, бабка! — поприветствовал ее один из них, тщедушный чернявый парнишка в немецкой пилотке с орлом и свастикой серо-мышиного цвета.
— Тьфу, сатанинское отродье, — плюнула в их сторону старушка.
— Кто это? — спросил Садовский.
— Черные копатели, — зло прошамкала она. — Их бы сюда в войну, вот бы повеселились, ироды.
— А вы помните, что здесь было?
— Конечно, как сейчас. Мне уже двенадцать годков было, партизанила я. Медаль имею, — гордо заявила она.
— Какую медаль?
— Да так, круглую, как у всех, за Победу, — отчего-то стушевалась она. — Я-то что, вот подружка моя, Катька Семенова, так та бедовая девка была. Пулеметчика раненого сменила! И стреляла, пока все патроны не исстреляла! Да, было дело… Мы все тут помаленьку партизанили, охо-хо… Шибче всех мой родной дядька. Сам начальник Главфанерпрома товарищ Вараксин с ним ручкался! В ту пору бригадир цеха он был, дядька мой. Это, значит, в Старой Руссе на фанерном комбинате. А потом стал командиром партизанского отряда. Погиб… А где погиб — не знаю… Не стало его. Все война, подлая. Все она.
— А пулеметчица ваша, жива она?
— Да куда там. Годков двадцать как померла. Она-то постарше меня была. Да и мне, видать, пора. Скоро уже…
— Жить, бабушка, надо долго, желательно, лет до ста, чтобы вернуть от государства все, что оно вам задолжало. Хотя бы в виде пенсии…
— Да какая там пензия — слезы одне. Огород моя пензия… А у тебя она сколь?
Он назвал.
— Видать, заслуженный ты человек, — уважительно покачала головой она. — У меня и четвертушки от твоей не будет.
«Да, — подумал Садовский, — после выдачи такой пенсии человек, трудившийся всю жизнь не покладая рук, впадает, как выразился один философ, в оцепенелое глазение на голую наличность».
— И что теперь делать будешь?
— Сейчас починю крышу. Вечерком сварю чучвару, поужинаю с вами и залягу на эту роскошную кровать. Просплю всю ночь, как ленивая чурчхела. А завтра на рекогносцировку.
— Да ты не торопись так с крышей-то. Подождет она, не обвалится. Отдыхай, соколик. Видно, забот у тебя хватат… Одна, чучрела или как ее там чего стоит…
Садовский подогнал джип, достал из него свой зиповский ящик, в котором было все — от самореза до бензопилы, вырезал кусок рубероида и залатал крышу. На все про все у него ушло не больше часа. Все это время баба Люба рассказывала ему «про старое житье — как все было и как уже не будет», сидя на завалинке у крыльца.
Напрасно он вслушивался в местную речь. Никаких особенностей, неожиданно редких, золотых словечек и звонких колокольцев, россыпей народной мудрости он в ней не обнаружил. Телевизор обнулил все диалекты. Теперь все разговаривали на каком-то усредненном новомосковском или среднепитерском наречии. И только старики еще могли что-то вспомнить… Что-то изначальное, чудом сохранившееся в говоре. Но и это уходило, чтобы уйти безвозвратно.
Со слов бабы Любы выходило, что бои в районе Кузьминок и железнодорожной станции Беглово развернулись ожесточенные. Бешеный натиск врага помогало отражать бойцам штыковской дивизии практически все местное население. Мужская половина была незаменима там, где требовались ездовые, проводники, разведчики. Женская — в тылу, в прачечном отряде, санротах и на кухне. А ученики старших классов Кузьминкинской и Бегловской школ непосредственно участвовали в боях, поднося патроны и зачастую заменяя собой убитых и раненых красноармейцев. Гитлеровцы наседали с трех направлений — со стороны Пустыни, Махлюево и Ольхи, но так ничего и не добились.