Вопрос упал в пустоту, растворился в ней, потому что не дошел до адресата и даже вряд ли был произнесен, поскольку не было ни вопрошавшего, ни того, к кому он был обращен. Просто каким-то образом изменилась тональность тишины, произошла тонкая ее настройка.
— Ты это у меня спрашиваешь? — пришло из ниоткуда.
— Кто здесь есть? Кто ты — кто спрашивать меня? — обеспокоилась одна из неисчислимых ипостасей тишины.
Это было похоже на продолжение диалога, у которого нет ни начала, ни конца, но есть потребность или свойство длиться, разворачиваясь во времени на границе того условного пространства, где скрижали с заповедями неотличимы от заевшей пластинки или надписи на заборе, а бесконечность закольцована, как змея, сама себя кусающая за хвост…
— Сначала ты назовись. А потом я…
Пустота неожиданно обрела образ и смысл, который стал разветвляться и многократно, как звук или изображение отражаться и дробиться, запуская невидимый миру процесс метаболизма.
— Я не понимайт, как может быть — вопрос есть, а тот, кто прятаться за ним — нет…
И уже совсем рядом, почти осязаемо, в упор:
— На войне сначала стреляют. И только после этого задают вопросы. Разве не так?
— А мы еще на войне?
Время, вдруг ставшее паузой, оставило росчерк медленно гаснущего мгновения, в котором пустота с ее видимой бессодержательностью и безмолвие с его обманчивой глубиной и прозрачностью встретились.
— Не знаю. Наверное, — всколыхнулась, будто гладь воды, в которой заплескались отраженные в ночи звезды, уснувшая было тишина. Она еще помнила тот страшный освобождающий миг, когда все вокруг взрывалось криком, болью и разрывами снарядов.
— А где мои alte Kämpfer?
— Твои старые испытанные бойцы лежат тут же, в лесах и трясинах Новгородчины… Спи спокойно, фашистская сволочь, ты нашел свой бесславный конец.
— Verflucht!
— Теперь тебе только и остается, что посылать проклятья…
— Хочу Buergerbraeukeller, в Мюнхен!
— Пива нет и не будет. Точка.
— И тебе водка в три горла не жрать, руссиш швайн!
Прошла минута или вечность, прежде чем импульс, который исторгла пустота, пребывавшая в ветхозаветной безвидности, в которой ничего не происходит вновь достиг назначенного ему предела.
— Что ты тут делаешь? Тебя сюда никто не звал…
— Сюда это здесь? Я шел… Майн гот, куда же я шел… Да, я шел по равнина, огромный и безлюдный — нет ни живой на земле, ни мертвый под земля. И в голова мой звучать, как бим-бом, увертюра цум кантата Йоган Себастбьян Бах «Господь — наш твердынья».
— Я не об этом. Что ты забыл в моей стране?
— О, это целый теория. А я есть великий теоретик!
— Валяй, теоретик.
— Орда большевиков хотел стирать с лица земли европейский цивилизаций, чтобы вырастить траву для свой конь и установить коммунизм на весь планета. Мы просто напередили вас. Принять неотложный мер.
— Мудозвонишь, как бесструнный балалаечник.
— Тут я не совсем хорошо знать ваш дикий язык. Ладно, оставим за скобка, едем дальше. Здесь, на Восток, куется великий рейх. Германия необходим лебенсраум для немецкий народ. И я целиком и полностью разделяю мнение майн фюрер в этот вопрос.
— И ради этого «жизненного пространства» вы готовы убивать всех без разбора?
— Лебенсраум необходим, да, чтобы каждый немец иметь работа, хлеб и унтерменшен, люди низший раса, который будет на него арбайтен. Мы освобождаем русский народ от красный террор и власть жидов. Это есть железный фюрерпринцип! Мы несем культура унд ди орднунг. Что ты имеешь? Два вершка, три горшка, ватерклозет на улица и голый жопа!
— Понятно. А знаешь ли ты, соратник Гитлера по зоологическому кружку, что в планы твоего фюрера входит освобождение оккупированных территорий от русского народа?
— Это есть большевистский пропаганда. И ты верить этот, так говорится, брехня?
— Так — повсюду, куда бы ни ступала нога немецкого солдата. Таков ваш порядок?
— Мы — херренфольк!
— Чего?
— Раса господ! И наш воля — закон!
— Зверье вы, а не раса господ. И отстреливать вас надо, как бешенных собак.
— А это есть вопрос — кто кого. Помнишь ты, большевицкий отродья, горы трупов, который лежать в красноармейский шинелька, ватник, гимнастерка, тельняшечка — все времена года и род войск в один сугроб! Мы пилил им на морозе нога, чтобы в теплый хаус потом отмерзать и снимать волшебный валенка…
— Помню. А еще я помню ваши кладбища с касками на крестах. Как по линейке — по вертикали, горизонтали, диагонали — у каждой деревни… Бедные, бедные немецкие солдаты! Они так измучились, убивая этих русских варваров! Часто обедая не вовремя, не досыпая, они неутомимо маршировали по пыльным дорогам этой проклятой страны, где, кажется, предательски стреляет каждый куст и война ведется не по правилам… Домаршировались… Только сейчас до вас стало доходить…