— Все это смутно напоминает мне грязевулканы Тамани и нефтепромыслы Баку, — сказал Садовский, присаживаясь рядом с Юлей.
В отличие от Андрея, болтавшего без умолку, работала она молча, сосредоточенно, как сапер на минном поле, который не имеет права на ошибку. Ему нравилась такая старательность. Нравилась такая отстраненность. Она каким-то образом умела, оставаясь дружелюбной и приветливой, держать людей на известной дистанции. И только Але, своей лучшей подруге, позволяла некоторые вольности.
— Мы тут как золотодобытчики. Ради одной крупинки драгоценного металла перемываем тонны пустой породы. Сама не знаю, зачем мне все это нужно… Как-то затянуло и сама не заметила…
— Хорошее сравнение. Золотодобытчики…
— Можно вопрос? — вытащив щуп и внимательно посмотрев на его кончик, спросила Юля.
— Конечно.
— Ты ведь в городе проездом был? И вдруг — свидание. С кем?
— Случайная знакомая. Экскурсовод.
Я ее до дома провожал,
Крепко ее за руку держал.
Я ее до дому проводил.
О любви слова ей говорил…
— Красивая?
— Не знаю. Я ведь весь день искал, с кем бы соприкоснуться эрогенными зонами. А нашел Петровича. И вместе с ним упился до поросячьего визга.
— А чем ты сейчас занимаешься?
— Ответ все тот же. Ничем.
— И ни к чему не стремишься? Не строишь никаких планов? С женой вон развелся…
— Что есть то есть. Переживаю вторую молодость: опять хочется, а не с кем, негде и не на что.
— Странно. Такой видный, интересный мужчина. Можно сказать, в расцвете сил. Многого мог бы добиться, — вслух рассуждала Юля.
Наверное, стоило попытаться, подумал он. Только зачем? К тому же большой шишкой он стать уже не мог, для этого у него не было ни времени, ни денег, ни связей, а начальником средней руки не хотел — тогда все совещания, все переподвыперты и запердоны руководства твои, а он уже слишком великовозрастен для этого. Эти перспективные «лидеры России», которые уверены, что у них из одного места встает солнце, всякий раз, приходя на новую должность, отключают мозг и начинают креативить, а потом, когда дров наломано достаточно, идут по карьерной лестнице дальше. Приходящие за ними амбициозные недоучки начинают все с начала и своими «свежими идеями», «инновациями» и «кейсами» окончательно разваливают то, что кое-как, с горем пополам еще работало…
— Неужели ты совсем-совсем ничего не хочешь?
— Почему же? Хочу стать начальником цеха насосно-фильтровальной станции. Насос качает, фильтр фильтрует. Ты ничего не делаешь, но чувствуешь себя большим человеком. Да, что-то наполеоновское во мне все-таки есть…
— А если серьезно?
— Хочу найти деда.
— Это понятно, — нетерпеливо произнесла Юля и поджала губы — он все время съезжал с темы, уклонялся от откровенного разговора. — А потом?
— Честно говоря, уже не надо ни карьеры, ни яхты, ни виллы на Канарах. Хочу собрать каких-нибудь звонких, шебутных пацанов и научить их чему-нибудь хорошему.
— Драться?
— И это тоже. Но сначала объяснить им, что драться надо только за женщину. Это единственная уважительная причина для драки. А умирать — только за Родину. Это единственная уважительная причина для смерти…
Садовский заметил, что к их разговору внимательно прислушивается Андрей. Гена, как всегда, был где-то глубоко в себе и где-то далеко отсюда. Трезвый он всегда в разной степени отсутствовал. А Петрович отмывал замызганные сапоги в речке, готовясь к ужину.
— И все?
— Почему же все? Я прочитал бы им свой стих.
«Сейчас она спросит: ты пишешь стихи? — загадал Садовский. — И если я не ошибся все у нас получится…»
— Ты пишешь стихи? — спросила она.
— Нет. Как говорил один знающий человек, стихи не пишут, стихи приходят. Однажды пришло вот это:
Два предмета в школе надо знать,
Чтобы до сути во всем добраться.
Мальчикам — науку побеждать.
Девочкам — науку сдаваться.
— Я не сильна в поэзии, — отчего-то нахмурилась Юля и стала собираться. Вслед за ней зачехлил свои «снасти» и Андрей. Кажется, она ему нравилась. Гена уже стоял в готовности к маршу — заправленный, полностью экипированный, качающийся на ветру…
Садовский бросил взгляд на бивуак Полковника, живший своей разнообразной, насыщенной, весьма деятельной жизнью. Весь день там хлопала задняя дверца «буханки», раздавались команды, возгласы и какой-то надсадно-демонстративный смех. Негласный договор о ненападении, предполагающий мирное сосуществование двух систем, не нарушала ни та, ни другая сторона.