— Кажется, Фриц, ты начинаешь понемногу прозревать.
— Майн гот, если бы все у нас тогда получилось… Все ведь могло сложиться иначе… Но произошло то, что произошло. И произошло так, как произошло. И хватит об этом. Теперь твоя очередь, Иван, пускаться в откровения. Давай, выкладывай все начистоту. Не сомневаюсь, у тебя что-то припасено. Как солдат солдата я пойму тебя…
— Да какой я солдат… И десяти дней не провоевал. Слишком короткой она оказалась для меня, эта война. Как и вся моя жизнь… Но была у меня встреча, о которой я не забуду никогда.
— Что за встреча? Неужели тут все-таки замешана женщина?
— В каком-то смысле да. Но не о ней речь. А встретил я на фронте Алешеньку, божьего человечка…
— Это был киндер?
— Да. Этот мальчонка перевернул мне душу. Когда я впервые увидел его что-то в ней в единый миг оборвалось. Он смотрел такими ясными, чистыми глазами, так пытливо всматривался в меня, что было неведомо, то ли лицо его в следующее мгновение озарит омытая слезами улыбка, то ли он заскулит от ужаса и безысходности. И какая-то последняя надежда сквозила в его взгляде, словно он спрашивал — вы ведь не убьете меня, ведь вы же не звери, как все вокруг, вы не стреляете в живых людей и не казните детей. Я не сделаю вам ничего плохого и буду хорошо себя вести, буду послушным мальчиком, только не отнимайте у меня жизнь… Наверное, если бы в наш солдатский ад спустился ангел, он выглядел бы таким же испуганным, жалким и растерянным, как этот найденыш… Как все было? Однажды ночью, когда наша группа находилась в дозоре, я услышал детский плач. Сначала не поверил своим ушам. А когда увидел свернувшегося за бруствером мальчонку — своим глазам.
— Как ты сюда попал!? — спрашиваю.
— Пришел.
— Откуда?
— Из рая. Я там жил. До войны…
— Мы все до войны в раю жили, только не знали этого, — говорю. — Чего плачешь-то? Замерз или оголодал совсем?
— Жалко.
— Кого жалко?
— Всех, кто там…
И показывает в поле, в сторону Пустыни, где еще до нас полегло много наших.
— И я скорблю… — говорит.
Представляешь? Так и сказал: «Скорблю…»
И давай снова слезы лить.
— Что поделаешь — война… — я ему. И как-то сам собой у меня вырвался вопрос:
— А ты о ком скорбишь — о погибших красноармейцах?
— Обо всех. Они все — люди.
— И о немцах тоже? Они ведь наших убивают…
— Немцы — это те, кто в мундирах мышиного цвета?
— Ну да.
— А, это они делают лица красноармейцев серыми…
Тогда я не понял, что он хотел этим сказать. Понял потом.
— А если тебя, дурачок, они убьют, тоже будешь их жалеть? — спрашиваю.
— Тоже. Но меня не убьют. Как можно меня убить? Никак…
— Пожалуй, тут ты прав, — не стал спорить я. — Но ведь ты можешь просто замерзнуть. Совсем продрог уже. Полезай ко мне под тулуп, согрейся. Скоро смена, отведу тебя в землянку. Поешь, поспишь в тепле, а там командир решит, что с тобой дальше делать…
Так мы и порешили. И вот мое дежурство подошло к концу, меня сменил мой товарищ и мы с Алешенькой пошли отогреваться в штабной блиндаж, к которому я был приставлен для караула. А там комбат наш боевой — сидит у стола в раздумьях, колдует над топографической картой. Увидел пацаненка. И сразу — кто такой будешь? Откуда взялся? Я объяснил ему что да как. Недолго думая, комбат приказал отвести мальчонку в тыл, накормить и передать на попечение кому-нибудь из местных жителей. Не место, говорит, ему на передовой.
Как только Алешенька понял, что от него хотят избавиться, с ним случился припадок. Посинел вдруг ни с того ни с сего, будто ощипанный куренок, потом побледнел и сделал «мостик», как на уроке физкультуры. Судорога его скрутила. Тут же послали за нашим санинструктором, я тебе рассказывал о ней. Таня — так ее звали — была нарасхват. Ее хотели переманить к себе все — от начальника медсанбата до начсандива, но она предпочла остаться на передовой, вместе со своим суженым. И только она прибежала, запыхавшись, Алешенька, будто по волшебству тут же пришел в себя. Увидел меня, зашелся плачем и бросился обнимать.
— Я хочу, — говорит, — остаться с дядей папой Ваней! Не прогоняйте меня! Я научусь стрелять во врага!
— И то правда, товарищ капитан. Как-нибудь приютим. А то пропадет ведь…
Комбат посмотрел на него внимательно и спрашивает:
— Как ты его назвал?
— Дядя папа Ваня.
— А где твой настоящий отец?
Мальчонка показал пальцем вверх.
— Ясно. Божий человечек. Только ты все-таки определись, кто тебе этот боец. Если дядя, то он не может быть папой. А если папа, то он не может быть дядей.