Все с ним шумно согласились.
После первого стакана Петрович задался вопросом: что сказать хорошего о нашем великом народе, если обрисовать его достижения в двух словах?
— Что? — в один голос спросили все.
— Расх…ли всех и улетели в космос. Вот что!
С этим трудно было спорить и, наверное, невозможно не согласиться.
После второго он коснулся демографической ситуации в стране.
— А вот еще проблема. Все меньше на Руси правильных мужиков и рожающих женщин. Все ближе точка невозврата и грань исчезновения. И кто мы после этого? Где найти теперь русского человека? Днем с огнем. Или мы перестали быть русскими?
— Не перестали, — ответил за всех Гена. — Сидим, пьем.
— Хорошо сидим. Много пьем… — добавил Андрей
— Да разве это главное? Все пропили и страну пропиваем. Напустили сюда чужестранцев. Гастарбайтеров. И Бога своего забыли. Я-то не верующий, но по духу своему считаю себя православным. Потому что мне не хочется, чтобы меня призывал на молитву мулла, раввин или лама… Пусть уж будет батюшка. Так привычнее. Как-то по-домашнему… Но даже вера не спасает, вот что самое страшное. Ведь что было в семнадцатом? Сошла со своей колеи Россия. Сверзлась в пропасть. «За веру, царя и Отечество»! Царя убили, веру растоптали, Отечество предали. И в том виде, в котором оно существовало потеряли… А все ради справедливости. Стало быть справедливость — вот правда искомая для русского человека. Она превыше всего — и веры, и царя, и Отечества… Эх, если бы мы могли повернуть время вспять, да… Если бы могли! Не стали бы мы устраивать у себя революцию.
— Факт, — подтвердил Гена.
— В крайнем случае, ограничились бы февральской, не доводя дело до октябрьской… Но нет. Что-то пошло не так. А все ради чего? Опять же ради справедливости, ради какого-то мифического «светлого будущего». Настолько светлого, что все как будто ослепли. Как дети, ей богу! Не надо думать, что наши потомки будут счастливыми идиотами в этом самом «светлом будущем». У них точно так же будет болеть душа, точно также они будут искать смысл жизни, тосковать, ошибаться, мечтать о чем-то невозможном. Конечно, останется определенный контингент, которому ничего, кроме хлеба и зрелищ не надо. Те, кто берет от жизни все. Потребители, одним словом. Но речь ведь не о них. Не на них государство держится. Строить надо не будущее, а настоящее, вот!
— Без базара, — кивнул Гена.
— И опираться на что-то прочное — в истории, в традициях, в нас самих. Как все-таки правильно было сказано — у России есть только два союзника: ее армия и флот. В самый корень зрил Александр Третий, Миротворец. Вот ты где служил, в каких органах? — спросил он Садовского.
— В каких только органах я не служил! В какие только дебри меня не заносило!..
— В ВДВ?
— Ну да.
— Уважаю. Когда я вижу борзеющих кавказцев и демонстративно марширующих геев во мне просыпаются теплые чувства к десантному братству. Давай-ка выпьем за…
— ВДВ?
— За русский народ. Вот ты что о нем думаешь? Есть он или нет его?
— Пока есть те, кто за него пьет, есть и он.
— Не вопрос. Но это не ответ, — в знак одобрения и несогласия мотнул головой Петрович.
— Отвечу не своими словами, можно?
— Можно. Но лучше своими.
— Своими перескажу не свои.
— А чьи?
— Был такой писатель-террорист Борис Савинков. Кстати, именно сегодня, 7 мая, он покончил с собой…
— Дата, однако… Темная, так сказать, память. Это же он сказал — черт меня дернул родиться русским?
— Он. И про «народ-богоносец», который либо раболепствует, либо бунтует, либо кается…
— Либо хлещет беременную бабу по животу, либо решает «мировые» вопросы, либо разводит кур в ворованных фортепиано… Тогда еще было сказано. А как будто о нас сегодняшних. Без конца бросаемся в крайности… Строим и тут же ломаем, не доведя дело до конца… Ну что мы за люди такие! Как будто и не люди мы, а нелюди… — сокрушенно произнес Петрович и поник головой.
«Вот и весь сказ, — думал Садовский, задумчиво глядя на окончательно опьяневшего командира поискового отряда. — То бьем себя пятками в грудь, то расцарапываем лицо и посыпаем голову пеплом. В психологии это называется амбивалентность. Следующая стадия — амбитенденция, расщепление волевого акта. А там и до шизофрении недалеко. Так и живем…»
— Ладно, — очнувшись от мрачных дум, сказал Петрович. — Деревенские нужники и всякие там джакузи мне никогда не нравились. Предпочитаю слияние с природой.
И удалился в заросли. Вслед за ним исчез и Гена. Потом вернулся и со всей серьезностью спросил Садовского: