— Бог с тобой, старче. Никому такого не пожелаю… — поежившись, проговорил Садовский. — Но если встречу этого татя — все твое тебе верну.
— Верни, ежели ты не с ним заодно. Тоже ведь копаешь, все ищешь чего-то… Так возьми и верни… И не смотри, что исступлен я, не совсем еще лишился рассудка и понимания… Ибо, как сказал Святой Исидор Ростовский, буйственное и юродственное, еже по Апостолу житие избра… А ты что избра? Что ты избра? Что? Не по лжи, по совести, по заповедям Божьим…
Бормоча что-то совсем невразумительное, блаженный Алексий прилег в часовенке на куче тряпья и свернулся калачиком, отгородившись от всего белого света. Садовский понял, что тревожить его не надо. Пусть успокоится старик. Что-то не в себе он…
Несмотря на ненастье пора было приниматься за дело. Раскоп его уже напоминал наполовину заглубленный капонир для боевой машины десанта. В какую сторону теперь рыть? И есть ли в этом хоть какой-то смысл? Так можно перелопатить весь холм. И ничего не найти…
Видя его затруднения, к нему подошел Петрович. Его отряд продолжал трудиться в рощице на краю болота. Юля была там же.
— Как жизнь? Как дела? — издалека спросил он.
— Нормально. Ни ума, ни памяти, а мы все здоровеем…
— Труд на свежем воздухе облагораживает человека, — изрек Петрович. — Вижу, ты тут совсем умаялся. Помочь?
— Тут не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Может правильнее было бы разбиться на мелкие группы?
— Может и правильнее. Только вместе как-то сподручнее. Ты просто не втянулся еще в это дело. Не прочувствовал. Скользишь по поверхности. А под тобой — глубина. Необозримая, я бы сказал…
— И ширь неохватная.
— И ширь неохватная…
Петрович закурил, устроившись на бруствере. Выглядел он после вчерашнего неважно — его и пошатывало, и подташнивало, и клонило к похмельным раздумьям.
— Одно радует. Ни одного шпиона среди нас не оказалось…
— Дезертиры не в счет…
— Если ты о себе, то зря. Вижу, что по духу ты — наш. Ведь не просто так сюда приезжают. Что-то тянет сюда. Какая-то внутренняя, я бы сказал, потребность.
Он помолчал, вглядываясь куда-то вдаль или вглубь себя.
— Только в этой глуши я понимаю, что живу. Что я есть, — задумчиво, как бы подвергая каждую фразу сомнению, продолжал Петрович. — Конечно, здесь тоже бывает не просто. Иногда кажется все, предел. А потом вдруг как накатит… Странное такое чувство, будто каждый, кто лежит в этой земле ждет чего-то от тебя. Томится, когда ты долго не приходишь. И все время внимательно вслушивается в каждое твое слово. Словно хочет что-то сказать — и не может. И смотрит тебе вслед. И ты знаешь, что не имеешь права все бросить. И уйти. Здесь твое место. Рядом с этими бойцами, которые честно сложили свои головы и достойны того, чтобы о них помнили. Чтобы их хотя бы похоронили по-человечески. Даже если от них осталась всего горсть праха…
Петрович глубоко, до слез затянулся и закашлялся, разгоняя руками сигаретный дым.
— У меня вся эта говорильня — «помним, гордимся, будем достойны», эти чинуши с розовыми ряхами, которые учат нас любви к Родине… Эти шумные компании, для которых 9 мая только повод бухнуть… Все они у меня вот где, — он приставил ребро ладони к горлу. — Слова, слова, слова… А за ними — пустота. И только здесь ты понимаешь, что все это значит. Перед этими бойцами чувствуешь себя как в храме. Все по-честному, как на исповеди. И все свои грехи и пригрешения видишь, будто под увеличительным стеклом. Вот они. И как бы ни было трудно — есть потребность снова вернуться сюда. Это как глоток свежего воздуха. Единственное место во всем мире, где ты не можешь ни обмануть, ни предать, ни струсить. Ты просто не имеешь на это права… И знаешь… В этом есть какая-то высшая правда. Да и дядька на небесах, который все видит и все знает, наверное, как-то рассчитывает на нас… Иногда даже помогает нам. Поддерживает. Потому что каждый, кого мы находим, достоин того, чтобы его причислили к лику святых. Каждый. А то, что мы самогон употребляем, так это не от безнадеги, а для ясности мыслей… Для протирки оптики. Ну и для просветления, конечно… Примешь на грудь стакан-другой и ходишь весь из себя просветленный…