— Очень смешно.
— Конечно. Хотя все это уже бесконечно далеко от нас. Мы и сами бесконечно далеки от самих себя.
— А может и даже скорей всего наоборот — мы приблизились к себе настоящим. И каждый из нас стал тем, кем ему надлежит быть.
— Плагиатор! Ты просто перефразировал того же Гете.
— Кстати, ты его читал?
— При жизни — нет.
— А после?
— Тоже нет. Само пришло. Откуда-то сверзлось. Свалилось на голову. И в этом я вижу необъяснимый парадокс смерти. Все больше убеждаюсь, что она приобщает нас ко всему объему знаний, которые выработало человечество. В процессе своей, так сказать, эволюции.
— Тут все зависит от образа бытия самого присутствия. Если это просто абстрактное мужское начало, в конце концов предпочитающее трудное, непознанное или иллюзорно подобное, то мы имеем одну ситуацию, но если это касается конкретных личностей — товарища по оружию или испытанного бойца партии, то совершенно другая, ибо он есть подлинный соратник и не может рассматриваться как чужеродный априористический перфект ни в целом, ни по частям. С ним всегда в чем-то дело. И сущностно определить его сущность через задание предметного что нельзя — как в отношении него, так и в отношении меня. Все мы часть системы, независимо от того, что мы думаем об этой системе и что система думает о нас. Таков мой свободнопарящий тезис.
— Опять темнишь?
— Куда уж яснее. Прояснение бытия-в-мире явственно свидетельствует, что не «бывает» ближайшим образом и никогда не дано голого субъекта без мира. И вообще… Этот вопрос можно решить только наедине с собой, в безмерной глубине одиночества. В той «субстанции» человека, что определяет дух не как синтез души и тела, но как экзистенцию… Как я устал! Почему жизнь так устроена, что в ней невозможен сколько-нибудь продолжительный мир — только хрупкое, ненадежное перемирие? Почему даже в смерти я не могу обрести покой? Получается, Tod еще нужно заслужить. Видимо, мы пока не удостоились…
— Как можно удостоиться того, чего нет?
— Ты это серьезно?
— Конечно. Мы изначально вкладываем в это слово неправильный смысл. Она не конец, а переход. Начнем с того, что все живое и неживое состоит из одних и тех же первокирпичиков мироздания. Это еще Демокрит утверждал. Просто мы плавно переходим из одной формы существования в другую. Ощущения разные. Иные так себе, согласен. Но окончательного умирания нет. По мнению академика Вернадского, с позиций физики или философии понятие «живое вещество» весьма уязвимо. После так называемой смерти соединения, устойчивые в термодинамическом поле организма, попадая в биосферу, теряют свою устойчивость и становятся источником свободной энергии. При этом он указывал на то, что химические элементы, раз попавшие в циклы всего живого, остаются в них практически вечно. Таким образом, делает вывод он, вся биосфера является не механической системой, а своеобразным космическим организмом. Вот и ответ на твой вопрос о Tod. Мы, Фриц, как энергетические сгустки и носители информации находимся как бы между мирами, в ноосфере — от греческого «нус» — разум. Но не в понимании того же Вернадского, который считал ее областью проявления научной мысли и технической деятельности, а в представлении Ле Руа и Тейяра де Шардена, которые трактовали ноосферу как «Дух Земли», предполагая, что наделен разумом и одухотворен не только человек, но и все живое вещество на нашей планете. Я полагаю, не только живое, но и потенциально живое, как и все живое, но потенциально мертвое.
— Сомнительное утверждение.
— Ты никогда не разговаривал с деревьями, со своей собакой, Фриц?
— Ну и что с того?
— А с ветром в поле? С дождем? Со своим рваным сапогом?
— Но это же явления стихии или предметы неодушевленные.
— Но ведь разговаривал…
— Тут я вынужден согласиться.
— Хорошо, идем дальше. Информационное поле, к которому мы с тобой прорываемся представляет собой нечто безмерно большее, чем ноосфера. Это мыслящий космос Циолковского, в котором даже ничтожная космическая пыль — это часть чего-то бесконечно более значительного. Мы еще в ноосфере, но уже на пути в макрокосм. Ты спросишь, зачем нам это надо и почему мы так туда стремимся? Мы непрерывно преображаемся — от зверообразного антропофага к человеку и от человека к свету. Но преображаемся не легко и одномоментно, а долго, болезненно и трудно, в зависимости от тяжести наших земных деяний и глубины укорененного в нас зла. И прежде, чем мы прольемся на лик нашей планеты лучистой энергией, подарив миру свет, ибо сами будем сотканы из света, нам придется пройти через муки несовершенств и цепь страданий. Таково одно из пророчеств русского космизма. И это означает только одно: человеческий удел уводит нас от дорожного указателя, на котором написано «Смерть», в совершено другую сторону.