— А туда ли я попал?
— Ты попал, но не туда, мой немецко-фашистский друг. Скажем так: ты просто попал.
— Эй, прикурить не найдется? — в отчаянии пискнул кучерявый.
— Прикурить фашистам давал мой дед. В этой самой местности. В сорок втором, — уточнил Садовский.
— Отпусти, блин… Хватит лютовать, земляк… — совсем уж по-сиротски проскулил он.
— Папаша Мюллер тебе земляк. А теперь слушай внимательно. Сначала я тебя придушу. А потом прикопаю. В твою могилку я положу шмайсер, эсэсовский нарукавный ромб и томик Бальмонта. Для эстетического равновесия.
— Поделись сигареткой — будешь мне лучшим другом после Гитлера, — все еще жалобно, но понемногу начиная хорохориться проговорил кучерявый.
— Кури, гитлерюгенд, — сказал Садовский, отпуская одессита и протягивая ему сигаретную пачку.
Надо было, конечно, как следует проучить его. И вместе с тем хотелось все-таки понять, что за каша у него в голове. Откуда вообще берутся эти ребята с характерной челкой, глазами оттенка гашеной извести и пузырящимся от идей расового превосходства мозгом. И самое главное — как такое стало возможным на Украине, потерявшей в годы войны едва ли не каждого пятого. Тем более в городе-герое Одессе. Почему в ней взяли верх беснующиеся толпы озверевших нациков и футбольных фанатов, не отличающих эсэсовскую символику от пиратского флага?
Это было непостижимо.
— Зачем ты нацепил на себя все это? — спросил он.
— Не твое дело, — буркнул кучерявый, понимая, что опасность миновала.
— А как же холокост?
По жгучему взгляду, брошенному исподлобья, Садовский понял, что в своих догадках блаженный Алексий был недалек от истины.
— Ты шо, Циля Израилевна, допрос мне как первоклашке учинять?
— Икону у старика ты украл?
— Не. Я и у тебя ничего не крал. Сам искал краденое…
— И что пропало?
— А что упало, то и пропало. Zero problemo!
— Ясно…
Докурили молча. Стало очевидно, что разговор не получится. Нелегко достучаться до человека в человеке, если в нем разбужен примат. А стихия примата — стая…
Давно замечено, думал Садовский, что все беды наших соседей начинаются, как только они поворачивают свои алчущие взоры на Запад и проникаются верой в свою исключительность. За этим неизбежно следует лихорадочное перекраивание истории и мифотворчество без границ. В этом перевернутом мире русофобия становится не только профессией отдельных одиозных личностей, но и способом существования целых партий и государств.
Конечно, трудно любить Россию — страну, где разбиваются дороги, асфальтируются цветники и цементируются детские площадки. Где вор крадет у вора и от бюрократии не застрахован никто, даже сами бюрократы. Это то волшебное место, в котором удивительное уже не удивляет, а поразительное — не поражает. Здесь клопов и тараканов исстари сжигают вместе с избами, воду носят в решете, а абсурд обрел крепость и незыблемость традиции. И не понятно — то ли гениев перестала рождать земля русская, то ли дурак измельчал.
Легче, конечно, отгородиться от нее. Вырыть ров, натянуть колючую проволоку, установить пограничные столбы. Это самый простой путь. Ведь Россия — враг и агрессор. А как же иначе? Кто веками угнетал незаможных украинских селян и устроил голодомор? Кто отжал Крым? Кто затеял заваруху на Донбассе?
Застарелые обиды и вздорные обвинения, национализм изо всех щелей, пор и дыр, местячковый фашизм… Упав на благодатную почву, все это рано или поздно переходит в стадию ярко выраженной паранойи.
Жаль, конечно, Украину. Из самой богатой республики Советского Союза она превратилась в беднейшую страну Европы, униженную, выпрашивающую подаяние у Международного валютного фонда и раболепствующую перед сильными мира сего. Но мог ли избежать этой участи народ, который отрекся от своей истории, упразднил День Победы и сделал национальным героем Бандеру?
— Ладно, иди, — сказал Садовский, тычком в челюсть провожая непрошеного гостя. — Поймаю еще раз — убью. Честное пионерское…
— Шоб я тебя так забыл, как я тебя помню! — с обидой произнес кучерявый.
— И поосторожнее там. Старожилы говорят — последние солнечные деньки. Потом пойдут дожди, грибы, партизаны…
Садовский окинул взглядом свои вещи, пытаясь определить, не пропало ли что-нибудь. Заглянул в рюкзак и по некоторым признакам понял, что там завелась мышь. Осторожно выложив все крупные предметы, он устроил ей показательный шурум-бурум. А когда заглянул в рюкзак снова встретился взглядом с поседевшим в одно мгновение зверьком.
— Беги скорей, — проворчал он. — И расскажи всем своим, что бывает, когда пакостишь целому подполковнику запаса…