Парни молча покачали головами. По телу Леонида пробежал холодок.
Поездка в Житную Поляну оказалась последней. В первых числах сентября осень громогласно заявила о себе проливными дождями и пронизывающим ветродуем. Леонид, как и обещал Тане, продал велосипед.
Двадцать четвертого сентября супруга легла в больницу на стационарное сохранение перед родами.
***
Когда город затянула пленка октябрьской серости, Таня родила мальчика. В день выписки медсестра с наклеенной на лицо фальшивой улыбкой вручила Лене перевязанный ярко-голубой лентой сверточек. Леонид взглянул в личико младенца и…
… оторопел.
Ему стало не по себе. Дежурный персонал осыпа́л новоиспеченного папашу поздравлениями, а тот в ответ молчал — лишь лыбился как дурак.
Внизу, в замусоренном окурками дворе, он всучил новорожденного супруге, усадил ее на заднее сиденье такси, а сам устроился спереди. По какой-то необъяснимой причине он опасался находиться рядом с Таней и мальчиком. Тревожное чувство царапало стенки пищевода.
Что-то шло не так.
Не успели они зайти в квартиру — бигль по кличке Джек вылетел навстречу и облаял хозяев. Он злобно рычал и брызгал слюной, чего раньше за ним никогда не водилось — даже если в дом заявлялись незнакомые. Леонид, у которого голова и без того раскалывалась от пережитого волнения, накричал на собаку, шлепнул по морде ладонью. Бесполезно. Пса словно подменили. Он так неистово заливался и бросался на молодую мать, прижимавшую к груди сверток с ребенком, что пришлось оттащить брыкающееся животное на балкон и там запереть.
Таня уложила малыша в новенькую детскую кроватку.
— Он разве не должен первое время спать с тобой? — Леонид сидел на диване и, подперев ладонями отяжелевшую голову, с недоверием косился на жену.
— Зачем? — ответила та, не глядя на него. — Нашему малышу и в кроватке хорошо будет. Он уже вон какой смышленый.
«Что за херню ты городишь?» — подумал Леонид, но ничего не сказал.
— Ты ведь смышленый, правда, Сереженька? — Она склонилась над сынишкой, принялась издавать каркающие звуки, корчить немыслимые рожи.
Младенчик не сучил ножками, не плакал, не гукал. Глядел на маму суровым, холодным взглядом из-под насупленных безволосых бровей. Пухлые щеки, совершенно голая, даже без пушка́, головка, выпяченные губки — все это вместе придавало ему вид очень недобрый.
«Сереженька… У этой личинки еще и имя есть…» — промелькнула возмутительная мысль. Леонид прикрыл глаза — и перед взором запульсировала венозная синева с красной каймой.
Нужно поспать…
Как Таня кормила младенца грудью, Леонид не видел. Перед началом этого омерзительного действа он ретировался на улицу — мол, собаку выгулять надо.
Пес так и не угомонился. Всякий раз, когда Леня собирался впустить его обратно в комнату, тот снова принимался заливаться как оглашенный. После вечернего выгула бигль и вовсе отказался переступать порог квартиры. Пришлось приподнять скулящее животное за ошейник и затащить внутрь.
Весь остаток дня Сережа ни разу не дал о себе знать — лишь вертел лысой башкой, оценивал обстановку колюче-холодным взором. Таня не сводила с него умиленного взгляда, корчила гримасы и протяжно завывала: «Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!» — а затем шкодно хихикала в кулачок.
«Неужели это послеродовой гормональный фон так влияет?» — оторопело думал Леонид. А потом ловил себя на страшной мысли: лучше бы проявил мужскую твердость и уговорил ее на аборт.
Ночью он проснулся от настойчивого, требовательного стука. Выругался, приподнялся на кровати, огляделся. Дал глазам привыкнуть к темноте. Сереженька стоял в кроватке на ножках, держался одной ручонкой за бортик, а другой, сжатой в кулачок, стучал по заградительной перекладине.
Как он может стоять?! Он же новорожденный!
Леонид тронул за плечо спящую жену.
— Ау! — позвал он, когда супруга подала признаки жизни. — Он жрать, наверное, хочет. Стучит.
— Кто? — последовал вопрос.
— Сер… сын твой, кто еще! — Назвать ребенка по имени не повернулся язык.
Таня нехотя откинула одеяло, сладко потянулась под аккомпанемент стука. Неспешно подошла к кроватке. Взяла сынишку на руки, обнажила одну грудь. Малыш жадно присосался, принялся сочно, с похрюкиванием чавкать.