— Надумаешь сдать меня в ментовку, хотя бы сообщи. Хочу побриться перед камерой, — бросил Алекс и открыл дверь.
— Нет никаких улик, — повторил отец. — Я бы не позволил тебе сесть в тюрьму ни при каких обстоятельствах. Уж точно не из-за того, что ты спал с этой дешевкой сельской. Да, меня расстроил тот факт, что ты вставлял мне палки в колеса, но эта женщина точно не причина упечь единственного сына за решетку. — Спина Александра была напряжена, словно лук перед выстрелом. — Улик давно нет, Саша. Это правда. Но наказать тебя придется, и этим наказанием станет твой бизнес.
— Вы само благородство, Антон Робертович.
— Можешь показывать мне язык сколько угодно, но посмотри, не почернел ли он. Кстати, насчет этой девушки. Все это время я помогаю ей материально. А ты хоть раз интересовался, как у нее дела?
— Прощай.
— Ключи от дома не хочешь забрать?
— Давай.
Дверь за Алексом закрылась, разрубая голову призраку прошлого навсегда. Все вопросы решены. Петля скинута. Но свою удавку затягивает на шее новая…
***
Единственный способ победить страх — это встретить его лицом к лицу.
Деннис Лихэйн «Остров проклятых»
Его дом. Гнездо, свитое для певучей боли, для яростной ненависти, для страшных тайн. Этот дом до хруста сжимал его шею своими бетонными ручищами.
— Никогда больше, — задыхаясь, крикнул Алекс, — никогда!
Он взлетел по ступенькам в свою спальню. Дверь со слезами ударилась об стену и затихла. Ящик комода упал на пол, с такой злостью он рванул его на себя.
— Никогда больше вы не будете мной управлять, не позволю!
Пора разорвать контракт с дьяволом, стереть эти подписи левиафанов. Хватит с него совместного проживания с прошлым! У него есть настоящее, которое стало пепелищем, но он отстроит заново всю свою жизнь. У него есть будущее, которое он все еще может не упустить на этом перроне скоростных поездов.
Мужчина нашел зажигалку в ящике ниже и, не думая ни секунды, поджег фотографии, свои письма в пустоту, свои рисунки, что никогда не будут показаны ни маме, ни папе.
— Всем плевать, Саша, — прошептал он, наблюдая за тем, как сгорает робот, нарисованный коряво и неаккуратно, зато с любовью.
Такая она детская любовь: корявая, неуклюжая, но всегда уверенная в себе и искренняя. Но не получив ответа, она становится еще одной безликой ненавистью в этом мире, полном чужих и злых людей.
— С днем рождения. — Он провел пальцами по фотографии, единственном напоминании о семье, и сжег ее тоже. — Покойся с миром.
Алекс дополз до стены и осел, подпирая ее. Из него вышел весь воздух, шарик сдулся. Шарик устал так жить. На его глазах горели обрывки детства, целые главы его больной жизни, исчерканные детским почерком. Как же он устал… Устал приходить в этот дом и заново, круг за кругом, бежать этот марафон. Но свою боль не опередить, не побить ее рекорд, не прыгнуть выше ее. Остается только сжечь ее к чертовой матери, выкинуть пепел, развеять по миру. Вместе со своим сердцем.
Ему даже показалось, что где-то посередине грудной клетки кольнуло. Кольнуло больно. В последний раз.
— Вот и все, — пробормотал Алекс, таращась в оцепенении на кучку пепла.
Вот так, за минуту, вся жизнь может сгореть. Жизнь, которую мы храним в записях, фото, рисунках. Не даем этой боли уйти, не отпускаем ее, держим на привязи. Пусть будет рядом, так спокойнее. Но как же он устал держать этого бешеного пса на цепи. Нет больше воспоминаний, нет того дня рождения, нет матери, нет отца. Есть только он.
И Элина.
Есть Элина, и он не отпустит ее. Она будет с ним, он освободил для нее место. Указал на дверь всем своим черноглазым демонам, выгнал всех Церберов с кровавым ртом, только чтобы она была рядом.
— И тебе пора на помойку, — сказал Алекс, поднимая ящик комода. — А это что?
Ко дну прилипла фотография. Та женщина. Вика, кажется.
Пришлось сесть в кресло. Голова снова закружилась. Вика… Он помнил свой животный страх, когда сбил ее. Куда он несся в тот вечер, что так сильно волновало его, что ждало — он и сам не в курсе. Он просто заплатил здоровьем молодой девушки за отсутствие собственных мозгов.
— Золотой мальчик, — усмехнулся мужчина, смотря в глаза этой девушки, чувствуя, как боль впрыскивается в вены через иглу отчаяния. — Урод.
Ему было так страшно прийти к ней. Он так боялся посмотреть ей в глаза. Знал, что его гадкая сущность не выдержит прямого зрительного контакта с инвалидом. Он спихнул проблемы на отца и продолжил жить в своем гниющем мирке, затолкав Вику и ее неходячие ноги далеко в кладовку подсознания.