— Хм, — я оглядываю комнату, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом. Я заметила, что нахожусь в отдельной палате, и тут снова что-то не сходится. — Почему я в отдельной палате? — я осматриваю комнату еще раз, прежде чем с любопытством посмотреть на Макса.
— Т-ты д-действительно не з-знаешь?
— Не знаю что?
— Это н-не в-важно.
Мы снова сидим в тишине. В комнате тихо, но не в моем разуме. Он кричит мне, что некоторые вещи не сходятся. Как будто я пытаюсь выбраться из темного леса, и у меня нет света, чтобы вывести меня оттуда. Я решаю просто отпустить это, потому что со временем ответы придут ко мне.
— Я могу задать тебе вопрос, хотя он может прозвучать грубо?
Макс улыбается, и я вижу, как его высокая фигура расслабляется.
— Н-ничего из того, ч-что ты с-скажешь, н-не м-может з-звучать г-грубо.
Я пытаюсь сформулировать вопрос настолько тактично, как только могу.
— Почему твое заикание иногда более заметное?
Уголок его рта поднимается, и он медленно моргает, когда заносит обе руки вверх и кладет их за голову:
— Ч-чем к-комфортнее я ч-чувствую с-себя рядом с к-кем-то, т-тем м-меньше з-з-заикаюсь.
Это, конечно же, приводит меня к следующему вопросу:
— Я заставляю тебя нервничать?
Он посмеивается над вопросом.
— Р-рядом с т-тобой я н-нервничаю б-больше в-всего.
— Хммм, — отвечаю я и небрежно провожу рукой по своим волосам. Как только мои пальцы касаются повязки над швами, я морщусь от боли.
— Ты в порядке? — спрашивает он и вскакивает в беспокойстве, наклоняясь ко мне.
Я опускаю руку и смотрю на Макса. Его забота смущает меня.
— Я в порядке, — смотрю, как он садится на место. — Почему я заставляю тебя нервничать?
—Т-ты н-напоминаешь м-мне о моей м-матери, — я чувствую, как морщу нос на его ответ, он, должно быть, это замечает и поспешно добавляет, — я имею ввиду, к-какой она б-была рядом с ним, — говорит он, подчеркивая «с ним». Он теряется на мгновение, возможно, разговор о его маме и о том, что она пережила, до сих пор ранит его. Я могу только представить, через что прошла эта избитая женщина, не говоря уже о сыне, который все это видел. — Я д-должен идти, — говорит Макс, резко поднимаясь и направляясь к двери.
— Я сделала что-то не так? — спрашиваю я, потрясенная и обеспокоенная тем, что заставила его сбежать.
Он останавливается перед тем, как положить руку на ручку двери. Оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и говорит тихим и успокаивающим тоном:
— Нет, Лили. Ты никогда не сделаешь ничего плохого, — его слова совершенны. Макс уходит, не дождавшись моего ответа.
Что происходит? Почему мне кажется, что он ушел и никогда не вернется? Почему мысль о его отсутствии скручивает мой желудок в узел от беспокойства?
До того, как я могу что-то понять, дверь открывается, и крупная дама с подносом еды заходит внутрь.
— Это тебе, дорогая, — говорит она и ставит поднос на стол рядом со мной, даже не взглянув на меня.
— Спасибо, — отвечаю я, задаваясь вопросом, кто заказал это для меня.
Она тихо уходит, а я беру тарелку со стола и начинаю есть пресную больничную еду. Пока я ем, дверь снова открывается, и внутрь заходит Трент.
— Ты не спишь. Хорошо. Разговаривал с дежурным врачом, и я клянусь, этот парень — идиот. Я не имею понятия, где он учился, — он закатывает глаза и садится в кресло, в котором сидел Макс. — В любом случае, не ешь слишком много. Ты же не хочешь быть похожей на жирную свинью, — он многозначительно смотрит на тарелку с моей недоеденной едой, а затем достает из кармана свой телефон.
Я медленно кладу вилку в тарелку с едой.
— Что сказал доктор?
— Он сказал, что если ты поешь и удержишь все это в себе, то завтра я смогу забрать тебя домой.
— Ну, это хорошо.
Трент набирает чей-то номер и держит палец вверх, чтобы я подождала, пока он поговорит с кем-то по телефону.
— Привет, это я, — он слушает несколько секунд. — Да, я не могу. Может, на выходных, — он снова слушает, — хорошо, пока.
— Кто это был? — спрашиваю я.
— Кое-кто с работы хочет, чтобы я помог им переехать. Ничего особенного, я сказал, что не могу.
— Кто «они»?
— Ты не знаешь их, так что не беспокойся об этом. В любом случае, завтра ты возвращаешься домой, только не психуй из-за крови на кухне.
— Ты не смыл ее?
— Я не сраный уборщик, Лили. Эти руки бесценны. Однажды я стану хирургом. Кстати, ты все еще должна сделать мою домашнюю работу. Хочешь, чтобы я принес ее, и ты сделала ее здесь сегодня вечером? — спрашивает он меня самым серьезным тоном.