— Вот так тебе и надо, мразь, — прошипел он сверху, и его слюна брызнула на щёку Элиасу.
Потом пальцы обхватили его горло.
Сначала было просто больно. Потом мир сузился до этих жилистых рук, до багрового, перекошенного злобой лица над ним. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Лёгкие, пустые и горящие, судорожно рвались к воздуху, который не мог пройти через пережатое горло. Поле зрения начало сужаться, края чернели, поплыли тёмные пятна.
Элиас царапал руки Парня, но пальцы скользили по плотной, потной коже, не оставляя ничего, кроме красных полос. Силы уходили вместе с кислородом. Паника, дикая, слепая, скребла изнутри. Он умирал. Прямо здесь, в грязи, под тупой ухмылкой какого-то ублюдка.
И тогда, в самом дне чёрного, безвоздушного колодца, в его сознании вспыхнул образ. Не мысль, а инстинктивная картинка: смятый фантик, ржавый металл, хитрая ухмылка Нико. «Держи. На первое время».
Последним, отчаянным спазмом воли, заставив онемевшие пальцы шевелиться, он сунул руку в левый карман джинс. Ткань туго натянулась, мешая движению. Казалось, прошла вечность. Его пальцы наткнулись на холодный, шероховатый стержень.
Тот, увидев движение, лишь сильнее навалился на него, душа уже не просто так, а с наслаждением.
— Куда, сука, собрался?
Воздуха не было совсем. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул сходящего с рельсов поезда. В висках стучал похоронный марш. Элиас выдрал гвоздь из кармана, почти не чувствуя своей руки. Ему не хватало сил даже сжать его должным образом. Всё, что он мог — это дико, с молитвой и проклятием одновременно, рвануть рукой вверх.
Он не думал, не прицеливался — вырвался слепой, животный тычок в то тёплое, массивное тело, что давило на него.
Первый удар. Слабый, почти беспомощный. Гвоздь скользнул по куртке, лишь порвав ткань.
Парень фыркнул, не прекращая душить.
Второй удар. Точнее. Острый конец вошёл в плоть где-то между ключицей и шеей. Всего на сантиметр. Парень вздрогнул, его хватка на миг ослабла, и в лёгкие ворвался воздух — обжигающий, как раскалённый нож. Элиас захрипел. В ту же секунду внутри что-то сорвалось с цепи. Страх и злость слились в одно: слепой инстинкт выжить.
В третий. Он вложил всё, что у него осталось — всю ненависть к этому месту, ко всем этим ублюдкам, к самому себе. Это был не тычок, а удар снизу вверх, с разворотом запястья, будто вспарывал брюхо животному на бойне.
Ржавое железо вошло глубоко, встретив на пути что-то твёрдое — хрящ, кость — и пройдя дальше. Раздался приглушённый, мокрый хруст.
И тут парень закричал. Не крик, а визг, высокий и пронзительный, как у резаной свиньи. Его хватка мгновенно ослабла. Он отпрянул, скатываясь с Элиаса, хватая себя за шею, чуть выши ключицы, откуда тёмной, почти чёрной струйкой хлестала кровь. Она била толчками, в такт его бешеному сердцу — заливая руки, пропитывая куртку, брызгая на землю и осыпая лицо Элиаса горячими, липкими каплями.
Резкий, обжигающий, долгожданный воздух ворвался в лёгкие Элиаса спазмом. Он закашлялся, захлёбываясь им, его тело выгибалось в немом крике. Он жадно, по-собачьи хватал ртом кислород, и каждый вдох был огнём по обожжённой глотке.
Он посмотрел на свои руки. Они тонули в крови — чужой, горячей, липкой. Она залезала под ногти, растекалась по ладоням, оставляя грязные узоры на коже, которой он секунду назад цеплялся за жизнь. И он… засмеялся.
Тихий, сдавленный, неровный смешок вырвался из его перекошенного рта, который быстро перерос в истерический, неровный хохот. Потом он уже не мог остановиться. Он лежал на утоптанной земле, вминая в спину пожухлую траву, и трясся в конвульсиях этого дикого смеха, вглядываясь в свои окровавленные ладони, будто видел на них самую смешную шутку в мире. Это был смех ужаса, торжества, отчаяния и безумия, смешанных в один коктейль.
Но смех оборвался так же внезапно, как и начался.
В животе резко и болезненно сжалось. Горло сдавила знакомая судорога. Слюна во рту стала густой и противно-сладкой. Он попытался сглотнуть, но не успел.
Его вырвало.
Тело выгнулось судорогой. Он едва успел перевернуться на четвереньки, и желудок выбросил наружу всё — остатки пищи, желчь, адреналин и этот дурацкий смех. Его трясло, из горла вырывались хриплые, тягучие звуки. Пальцы непроизвольно впились в грудную клетку, сминая ткань рубашки, цепляясь за собственное тело, как за якорь в этом качающемся мире. Во рту стоял мерзкий, кислый вкус, а перед глазами плясали тёмные пятна.
Когда всё закончилось, он сидел на коленях, опираясь на одну руку, вторая всё ещё судорожно сжимала комок ткани на груди. Он Дышал прерывисто, с всхлипами. Смех кончился. Осталась только дрожь, тошнота и липкая, медленно засыхающая кровь на руках.