В ушах стоял звон, сквозь который пробивались вопли парня и нарастающий гул — крики, беготня. Кто-то уже орал «Охранника!».
И тут его взгляд упал на предмет, лежащий в потёке крови и желчи.
Ржавый гвоздь.
Теперь он знал его настоящую цену.
Глава 3. Сенсорный эксперимент
Элиас сидел на корточках, вдавленный в землю собственным весом. Дыхание не шло — оно разрывало лёгкие изнутри; каждый вдох — рваная рана, в которую влили спирт. Руки тряслись с мелкой, неконтролируемой дрожью. В ушах — оглушительная какофония, под которую пробивались приглушённые крики и тяжёлые, дробящие шаги. Мир рассыпался на осколки.
Надо было встать. Двигаться. Сделать. Блять.
Тело было гирей из чугуна, прикованной к земле, пропитанной вонью крови, рвоты и трусливого дерьма, который выдавил из него страх.
Райнхард врезался в его реальность, снося всё на своём пути. Лицо — высеченное из льда, но в глазах — адская геенна, которую он привык топить в ледяном рассудке. Его взгляд-терминал на секунду въелся в Элиаса, выжигая посадочную полосу — вот он, эпицентр пиздеца.
Следом выскользнул Маркус. Бесшумный и острый, как лезвие бритвы. Его глаза, мёртвые точки, вцепились в тушу на земле. Оценивая. Не человека — калибр катастрофы.
Следом — быстрым, целеустремлённым шагом — вышел мужчина в белом халате. Немолодой, волосы — как у бухгалтера перед аудитом. Взгляд — скальпель. Его появление сгустило воздух до состояния желе.
Он опустился на колени рядом с телом парня. Движения — точные, сухие, будто заранее просчитанные. Взгляд скользнул по пульсирующей ране на шее, оценив масштаб за секунду.
— Жгут, — отрезал он, и в голосе не дрогнуло ни одной струны.
Рука Маркуса молнией рванулась к наплечной сумке — и тут же швырнула ему жгут. Мужчина наложил его выше раны, пережимая артерию с точностью палача.
Райнхард стоял над ними; взгляд метался между уносимой жизнью и Элиасом.
Из здания выплеснулись двое крепких вожатых в камуфляже с носилками. Работа закипела в гробовой тишине. Под сухие, отрывистые команды они забросили уже почти бездыханное тело на носилки. Маркус, поймав кивок Райнхарда, скользнул за ними и растворился в дверном проёме.
На опустевшем пятачке, залитом кровью и позором, остались трое. Райнхард, чья ярость наконец обрела мишень. И мужчина в халате, медленно поднимающийся с колен. Сняв окровавленные перчатки, он воткнул в Элиаса свой взгляд. Чистый, патологоанатомический интерес.
И тут Райнхарда сорвало, будто в него вогнали раскалённый штырь.
Один взрывной шаг — и он уже навис над Элиасом; рука потянулась, чтобы вцепиться в шкирку и оторвать от земли с хрустом позвонков.
Его руку поймали на взлёте. Кляйн вклинился между ними.
— Томас, — голос Кляйна был тихим, но вязким, как свежая кровь на бетоне. — Остынь.
Райнхард дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка не ослабла. Его глаза, полные адской геенны, упёрлись в спокойное лицо психолога.
— У него в шее дыра, Кляйн! — его голос рвал глотку. — Ему нужен бетонный мешок, а не твоё нытьё!
— Ему нужен доктор. Он сейчас в коконе из стекла. Один твой крик — и он рассыпется. Наша работа — разматывать, а не добивать.
— Ты видишь в нём пациента, а я — бомбу! Твои методы хороши для истеричек. Его нужно обезвредить, а не ждать, пока он взорвётся у всех на глазах.
— Он не бомба, а сломанный пацан, которого рвёт от собственной ярости, — голос Кляйна стал твёрдым, как бетон. — И сейчас я его веду. Ты получишь его обратно, когда он перестанет быть угрозой. А пока твоя задача — отойти и не мешать. Или ты хочешь, чтобы в отчёте появилась запись, что комендант Райнхард сорвал терапию и спровоцировал срыв?
Между ними повисла пауза, натянутая как струна. Райнхард с силой выдрал руку.
— Чёрт с вами, — выдохнул он, отступая. — Забирай своего психа. Но учти… — его глаза сузились, впиваясь в Кляйна. — Тебе придётся не только его лепить заново. Но и отвечать за то, что он уже натворил. Объяснять комиссии, почему пытающийся убийца гуляет по лагерю под ручку с психологом, а не гниёт в изоляторе. Первая же его провинность — и твоя карьера ляжет рядом с его делом.
Райнхард развернулся и ушёл. Его ботинки утюжили траву, будто выжигали следы собственного поражения.
Кляйн не двигался, пока тот не скрылся в здании. Лишь тогда он медленно выдохнул, сбросив напряжение с плеч, и обернулся к Элиасу.
— Встань.
Элиас не двинулся. Он застыл, вмёрзший в землю, залитый чужой кровью, точно памятник собственному пиздецу. Дрожь, что колотила его минуту назад, схлынула, оставив после себя ватную пустоту. Он слышал слова, доносившиеся будто из-за бронестекла, но они отскакивали, не цепляя сознания. Единственное, что пробивалось сквозь ступор — пристальный взгляд психолога.