Кляйн наблюдал за ним несколько секунд, его лицо оставалось невозмутимым. Затем он медленно опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с Элиасом.
— Дыши. Вдох. Выдох. — Он приблизился, почти шепча. — Считай со мной. Раз. Два.
Он вытащил из кармана упаковку влажных салфеток и протянул одну Элиасу.
Элиас потянулся к салфетке, его пальцы уже почти коснулись прохладного лоскута, когда в глазах что-то дёрнулось. Он отдернул руку, будто обжёгшись, и глухая усмешка исказила его губы.
— Забавно. Ты пытаешься стереть то, что уже въелось в кожу.
Элиас подался вперёд, нарушив дистанцию в одно дыхание, и с почти ласковой жестокостью провёл окровавленными пальцами по белоснежному рукаву халата. Ярко-алая полоса осталась на ткани.
«Вот он, мой диагноз, доктор. Носи его.»
Кляйн несколько секунд смотрел на Элиаса, полностью проигнорировав пятно.
— Закончил? — спросил он на выдохе, и в его голосе прозвучало лёгкое раздражение, как у взрослого на капризы ребёнка. — Театральность — это тоже защитный механизм. Можешь не стараться, я уже видел все спектакли. Встань. Изолятор или мой кабинет. Выбирай.
Элиас издал короткий, хриплый звук, не то смешок, не то стон. Дрожь прорвала ватную пустоту, но это было тотальное истощение. Он с трудом оттолкнулся от земли и встал.
— Кабинет, конечно. — Его голос сорвался на хрип, слова шли с трудом, мозг выдавал первое, что пришло в голову. — Там… наверное, хоть стены не голые. — Он пошатнулся и вытер ладонь о бедро, оставляя на джинсах тёмно-бордовый след.
— Веди. Только не читай лекцию по дороге. У меня в голове и так уже кто-то орет.
Кляйн молча поднялся. Суставы отозвались тихим щелчком — единственная уступка возрасту.
— Тогда — за мной, — Кляйн повернулся и зашагал, но каждый его шаг был рассчитан так, чтобы Элиас в своём полуобморочном состоянии мог за ним успевать.
Весь путь до кабинета растворился в провале памяти. Не было ни коридоров, ни чужих глаз — лишь тяжесть подъёма по лестнице и сразу за ней — щелчок замка. Потом — лёгкий ветерок от кондиционера, запах кофе с лимоном и старой бумаги.
Кляйн прошёл к своему столу; ключи упали на столешницу с глухим лязгом. Не глядя на Элиаса, он сбросил запачканный халат. Под ним — простая серая рубашка, плотно облегавшая плечи и грудь, выдававшая привычку к дисциплине и физическому труду.
Он достал из шкафа новый, идеально отглаженный халат и надел его.
— Присаживайся, — он глазами указал на кресло напротив.
Элиас провёл взглядом по кабинету, будто выискивая скрытую угрозу. Полки, забитые папками. Гравюра с анатомическим рисунком мозга. Он лениво, с преувеличенной небрежностью подошёл к креслу и плюхнулся в него, развалившись, как мешок с костями. Его взгляд упал на чашку на столе. В чёрном кофе плавал полупрозрачный кружок лимона.
— Кофе с лимоном… А к нему плюшки с кремом из тестостерона и слёз пациентов? Сбалансированный рацион.
Кляйн сел напротив. Он выдержал паузу, давая тишине сделать свою работу.
— Первое, — его голос был ровным, без давления, — ты в безопасности. Здесь нет ни Райнхарда, ни того парня. Есть только этот кабинет. И моё правило: здесь не бьют. Ни тебя, ни меня.
Он сделал небольшую паузу, давая этим словам осесть.
— Второе. Ты не обязан сейчас ничего говорить. Но если захочешь — я буду слушать. Мы можем начать с того, что тебя тревожит прямо сейчас, или с того, что кажется важным. Выбор за тобой.
Он откинулся в кресле, сократив пространственное давление, и ждал. Его молчание было не давящим, а содержащим — как кокон, в котором можно отдышаться, прежде чем снова столкнуться с миром.
Элиас отвел взгляд, уставившись в стену. Его плечи были напряжены до каменной скованности.
— Тревожит? — выплюнул он. — Меня тревожит, что у тебя лицо как у бухгалтера, а пахнет тут твоим долбаным кофе с лимоном. Вот что меня «тревожит». Доволен? И оставь свои дурацкие вопросы при себе.
Кляйн смотрел на него несколько секунд. Его взгляд скользнул по рукам Элиаса, будто считывая штрих-код напряжения с каждой сведённой сухожилиями.
— Хорошо. Тогда просто посидим. Без слов. Иногда они только мешают услышать то, что действительно важно.
Следующие два часа растянулись вязкой, беззвучной паузой. Кляйн не пытался её разорвать. Лишь изредка его взгляд скользил по Элиасу, и в ответ по спине того пробегала мелкая дрожь — ненависть к этому тихому вторжению.