В кабинете царил только ровный скрежет ручки, вгрызающейся в бумагу блокнота.
Элиас врос в кресло, закинув ноги на подлокотник в позе показного похуизма. Но его взгляд был пуст и уткнулся куда-то внутрь себя.
Но где-то глубоко внутри, в самой гуще, утих один бешеный стук — сердце, наконец, переставшее биться о ребра, как птица о стекло. Тело медленно сдавалось, впадая в тягучий покой, пока разум всё ещё цеплялся за ядовитое сопротивление.
Кляйн поднял глаза к настенным часам. Он уложил ручку параллельно краю стола и закрыл блокнот.
— Мне нужно отлучиться. Ты останешься здесь. Кабинет будет заперт. Попытка выйти будет расценена как срыв.
Он вышел. Щелчок замка отрезал Элиаса от остального мира.
Тиканье секунд затолкало его в оцепенение. Потом зудящий дискомфорт заставил ворочаться в кресле. Но ни одно положение не приносило облегчения.
Элиас вжал затылок в кресло, и его тело содрогнулось от беззвучного выдоха, в котором сломалось всё, что он пытался в себе удержать. Рывком, будто сорвав с себя невидимые путы, он поднялся и подошёл к окну.
За стеклом ночь заливала лагерь чёрной тушью, поглощая контуры вышек и крыш.
В отражении стекла двоилось его лицо — бледное, искажённое маской.
Он рубанул ребром ладони по стеклу. Глухой удар. Стекло не сдалось. Отражение смазалось — и продолжило смотреть на него пустым, ненавидящим взглядом.
Элиас развернулся. Ярко-зелёные глаза, выхваченные светом лампы, намертво впились в тёмно-бордовый блокнот на столе.
Шаг вперёд. Пальцы, превратившиеся из молота в щупальца. Кончики пальцев, онемевшие и будто не его, легли на кожаную обложку.
Он провёл по ней, и под кожей зазвенела струна.
Он впился.
Но не в блокнот.Пальцы сжались, вонзясь в собственные ладони, пока не пошла краснота и не заныли кости.
Он стоял,глотая воздух, и давил, давил — пока тупая, предательская боль в костяшках не перебила ту, что рвалась наружу.
Щелчок замка разрезал тишину. Дверь открылась, и в кабинете снова возник Кляйн. В его руках был поднос: дымящийся чай и бутерброд, аккуратно завернутый в салфетку.
Элиас дёрнулся, разжал пальцы и отпрянул от стола, будто его поймали на воровстве. Руки, только что готовые рвать и ломать, беспомощно повисли по швам. Вся его ненависть, всё напряжение разбилось об этот спокойный, бытовой жест. Кляйн даже не посмотрел на него, просто поставил поднос на край стола.
— Тебе нужно поесть. Организм не может функционировать на одном адреналине.
Элиас молчал, сведя челюсти. Вмятины от ногтей на ладонях пылали, как клеймо.
Он наблюдал, как Кляйн разворачивает бутерброд.
Воздух пополз запахом хлеба и мяса. Желудок предательски сжался от спазма пустоты. Слюна наполнила рот.
Он стоял, чувствуя, как всё внутри него переломилось под грузом, и сквозь эту трещину хлынул стыд. Стыд от того, что его бунт можно остановить бутербродом.
Кляйн развернулся и в два шага оказался в своём кресле. Пальцы скользнули по корпусу диктофона, сместив его на сантиметр.
Элиас застыл, впившись взглядом в стол, чувствуя на себе вес этого молчания.
Кляйн открыл блокнот, взял ручку и, не глядя на него, произнёс:
— Садись. Ешь. Или не ешь. Твой выбор.
Фраза повисла в воздухе, лишённая даже вызова. Это был не приказ, не уговор, а констатация факта. И в этой простоте была тотальная власть. Власть, против которой его стиснутые зубы и сжатые кулаки были пусты.
Уголок губ Элиаса дёрнулся в кривой, беззвучной усмешке. Он медленно, с преувеличенным наплевательством, прошёл к своему креслу, рухнул в него.
Ноги взметнулись вверх, и грязные кеды грохнулись на столешницу в сантиметре от блокнота Кляйна. Пыль с подошв тонкой плёнкой осела на глянцевом дереве.
Он схватил бутерброд, вгрызся в него и, с трудом глотая, уставился в окно. Каждый его жест кричал: «Смотри, как мне похуй». Но прогиб в его спине и неестественно громкий хруст еды выдавали — этот бунт был истерикой, попыткой вернуть себе хоть крупицу контроля.
— Интересный выбор, — произнёс Кляйн, не отрывая взгляда от текста. — Ставить ноги на стол — детский бунт. Но есть, когда голоден — зрелое решение.
Он поднял глаза. Взгляд был спокоен, но в нём читалась холодная заинтересованность, будто он наблюдал за сложной химической реакцией.
— Следы на столе отмываются за две минуты. А вот искажения в восприятии — годами. Ты выбрал самый быстрый способ протеста. И самый неэффективный.
Он отодвинул блокнот.
— Но мне интереснее другое. Что ты почувствовал, когда откусил? Удовлетворение? Или омерзение от того, что твоё тело оказалось сильнее твоего позёрства?