Элиас резко перестал жевать. Мышцы сработали быстрее мысли — он рванулся вперёд, вцепился в воротник Кляйна и дёрнул на себя.
Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Дыхание Элиаса, горячее и прерывистое, ударило в кожу психолога.
Воздух застыл, затаившись между ними.
— Молчишь? — его шёпот обжигал. — Ждёшь, когда я тебе всю эту терпимость и понимание из глотки выбью? Дай повод.
Элиас держал его так ещё мгновение, его взгляд был пустым. И вдруг — его губы, сухие и горячие, с хирургической точностью прижались к виску Кляйна. Не поцелуй. Это было как прикладывание раскаленного металла к коже. Слюна, смешанная с кровью с его губ, липкой каплей осталась на коже психолога.
Он отстранился, и все мускулы его лица разом обнулились.
— Вот твой ёбаный отчёт, — тихо произнёс он. — Напиши, как субъект пошёл на незапланированный сенсорный эксперимент. Проанализируй, ублюдок.
Кляйн не отпрянул. Его глаза оставались холодными, прозрачными, словно стекло микроскопа, и в них не было ни страха, ни гнева — только чистое, леденящее любопытство.
Тишина повисла так густо, что даже прерывистый хрип Элиаса тонул в ней. Кляйн медленно, не отводя взгляда, поднял руку и тыльной стороной ладони вытер висок.
— Сенсорный эксперимент… Зафиксировано. Субъект предпринял попытку нарушения профессиональной дистанции через псевдо-интимный контакт. Цель — спровоцировать эмоциональную реакцию и сорвать терапевтический процесс.
Он опустил руку, наклонился к диктофону и коротко протоколировал:
— Субъект демонстрирует деструктивную потребность в инвалидации профессиональных границ. Вербальная и тактильная агрессия низкого порядка. Гипотеза: осознание провала собственной провокации вызывает регрессию к инфантильным паттернам поведения.
— Спасибо, — сказал он наконец, и в слове не было ни злости, ни сарказма. — Ты только что предоставил самый чистый образец своего поведения за весь вечер. Теперь у нас есть с чего начать.
Элиас отшатнулся, будто его окатили кислотой. Вся ярость, собранная в кулак, провалилась в пустоту и вернулась к нему бумерангом. Он ждал хоть искры — отвращения, шока, злости. А вместо этого получил протокол вскрытия.
Элиас больше не смотрел на Кляйна. Его плечи обвисли, а взгляд уставился в какую-то точку на полу.
— Всё. Хватит.
Его тело обвисло. Руки беспомощно шлёпнулись на колени ладонями вверх — жест полной сдачи. Голос потух, стал ровным и безжизненным, как гладь мёртвой воды.
—Кончай. Я спать хочу.
Это была капитуляция. Единственный способ сохранить последние остатки себя — остановить вскрытие, пока Кляйн не добрался до нервных окончаний.
Кляйн наблюдал за ним несколько секунд, его взгляд скользнул от обвисших плеч к пустому взгляду, будто считывая последние показания с вышедшего из строя прибора.
— Хорошо, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер появилась лёгкая, почти невесомая нота понимания.
— Сеанс окончен.
Он поднялся, достал из шкафа сложенное одеяло и подушку и положил их на кожаный диван у стены.
— Ты останешься здесь на ночь. Это — не наказание. Это — мера предосторожности.
Он поднялся, разгибая каждый позвонок, и не глядя на Кляйна, направился к стене.
Элиас рухнул на диван, не раздеваясь, повернувшись лицом к спинке.
Кляйн подошёл к выключателю. Щелчок. Основной свет погас, осталась лишь настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг на стол.
Элиас зажмурился, вжимаясь в подушку. Бежать было некуда. Даже в сне.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Шаги Кляйна затихли в коридоре. Тишина обрушилась на кабинет, густая, давящая, как вата. Элиас лежал неподвижно, вжавшись в подушку, но внутри всё закипало.
Он пролежал так несколько минут, пока гул в ушах не сменился звенящей пустотой. И тогда из глубины памяти всплыло единственное, что имело значение. Щелчок. Тот самый, когда цепь сорвали с его запястья.
Его рука сама дёрнулась к левому запястью. Пальцы наткнулись на голую кожу.
Пустота.
Он провёл ладонью снова, сначала медленно, потом с нарастающим отчаянием, сдирая верхний слой кожи, пытаясь нащупать хоть намёк на привычный холод металла.
Пустота.
Он сжал запястье так, что кости хрустнули. Боль была острой, реальной. Но она не могла заткнуть ту дыру, что образовалась внутри.
— Нет, — его шёпот прозвучал как хриплый выдох. — Нет, нет, нет…
Он сорвался с дивана. Его руки, липкие и неверные, закопошились по карманам, по всем складкам, выворачивая ткань наизнанку. Ничего.