Тело выгнулось в немой судороге, мышцы свело так, что он едва мог дышать. Плечи и спина напряглись в тщетной попытке сдержать крик, который рвался изнутри. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный, давящий рёв.
Я потерял. Снова.
Не как тогда — в ванной, где был беспомощный.
А сейчас — когда мог добить.
И не добил.
Значит, позволил.
«Слабый», — прошипел в голове чужой голос. Отец никогда бы не позволил.
Из груди вырвался сдавленный стон. В глазах — туман, сквозь который пробивались клочья утраты: синева платья, горьковатый запах духов, обрывок мелодии, которую он уже не мог вспомнить.
Он рухнул на колени, тело бьётся в конвульсивной дрожи. Его кулак обрушился на собственную грудную клетку, чуть ниже ключицы.
Глухой, подлый удар, вышибающий воздух. Он бил себя снова и снова, в ярости, в отчаянии, пытаясь физической болью заткнуть ту, что точила его изнутри.
Каждый удар — немой крик: «Не уберёг! Не смог!» Он бил, пока боль не стала оглушающей, пока тело не отказало, и он не рухнул набок, прижимая руку к онемевшему, пылающему месту на груди, и сквозь ткань рубашки проступал багровый след.
Резкий утренний свет ворвался в кабинет, рассекая полумрак.
Элиас не открывал глаз. Только слышал. Чёткие шаги. Щелчок ключа. Скрип открывающейся двери.
Хлопок.
Дверь захлопнулась с такой будничной резкостью, что Элиас вздрогнул, мышцы живота болезненно сократились сами по себе. Он резко приподнялся на локте, щурясь от боли и света.
В проёме стоял Кляйн. Безупречный. Его брови чуть приподнялись — не в осуждении, а в тихой озабоченности, словно он увидел пациента, сорвавшего повязку с раны.
От этой стерильной чистоты и этого взгляда у Элиаса свело челюсть.
Резкий запах кофе с лимоном врезался в спёртую атмосферу.
— Восход, — произнёс Кляйн, ставя стаканчик на край стола. Голос — чистый, ровный. — Новый день. Новые данные.
Элиас резко поднялся, лицо исказила гримаса — всё тело ныло, словно его переехал грузовик. В висках стучало, а рыжие волосы спутанными прядями падали на лоб, словно отчаянный, но бесполезный протест.
Он плюхнулся в кресло, откинув голову. Взгляд упёрся в потолок, лишь бы не видеть Кляйна.
Кляйн медленно провел взглядом по его шее, задерживаясь на синеватых пятнах. Следы пальцев проступали сквозь бледную кожу. В его взгляде не было любопытства — только холодный анализ, будто он изучал карту, где чужая злость оставила свои координаты.
— У тебя с этим фетиш, что ли? — голос был ровным, но каждый звук впивался в кожу как игла. — Или ты ждешь, когда они сложат тебе признание?
— Можешь сделать фотографию для своего архива. — Элиас медленно перевел взгляд на Кляйна. — Но будь готов — в следующий раз объективом будешь ты.
Кляйн медленно, почти устало, отвёл взгляд. Сняв очки, он прижал пальцы к переносице и надавил, будто пытаясь вправить на место разбегающиеся мысли.
— Элиас. — Произнёс он как диагноз. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя за вчерашнее… Я здесь, чтобы не дать системе перемолоть тебя в труху.
Он снова надел очки.
— Пока ты спал, я с семи утра решал этот вопрос с прокуратурой и опекой. Убеждал их, что это была необходимая самооборона. Что ты — не социальный мусор, а мой пациент, за которого я несу ответственность.
Он откинулся в кресле, и в его голосе впервые появилась сталь.
— Мне дали один шанс. Единственный. Если ты не пойдёшь навстречу — следующий разговор о твоей судьбе будет проходить в суде. И закончится он не в этой комнате, а в колонии для несовершеннолетних. Понимаешь разницу, Элиас? Между моим кабинетом и камерой?
Он поставил стаканчик кофе на центр стола.
— Уговоры и терпение закончились. Теперь — только констатация. Ты начнёшь с расписания. Подъём, завтрак, занятия, отбой. Без опозданий. Без споров. Ты будешь есть то, что дают, и спать тогда, когда положено. Твоё тело перестанет быть врагом. Это — условие номер один.
Он откинулся в кресле, его взгляд стал пристальным, как скальпель.
— Условие номер два: ты являешься ко мне на сеансы. Каждый день. И говоришь. О погоде, о сне, о том, как ненавидишь этот стул. Не важно. Молчание будет расценено как саботаж. Я не жду откровений. Я жду работы.
— И последнее, — голос Кляйна стал тише, но от этого только твёрже. — Ты забываешь слово «попробую». С этого момента ты либо делаешь, либо не делаешь. Первый же срыв, первая драка, один отказ — и я лично подпишу ходатайство о переводе в колонию. Ты понял меня, Элиас? Ты больше не воюешь с системой. Ты выполняешь мои инструкции, чтобы выжить в ней. Это не предложение. Это — приговор к исправлению.