— Солнышко, а ты, оказывается, не только боец, но и эстет. Выбираешь самых мрачных и молчаливых. Прямо готическая романтика: «наша любовь началась с солонки в столовой».
Элиас даже бровью не повёл, не отрывая взгляда от незнакомца.
— Закрой клапан, Нико.
— О, попал в самое сердце! — Нико прижал руку к груди, изображая раненое чувство. — Ладно, ладно, не буду мешать вашему немому диалогу. Только если решите выяснить отношения — дайте знать, принесу попкорн. Это зрелище явно будет интереснее местного телевизора.
Элиас медленно, с преувеличенной небрежностью посолил яичницу… и лишь тогда взгляд его стал холодным и ровным, будто отполированное стекло. Голос таким же и оказался:
— В темноте много чего кажется. Особенно если фантазия у человека богатая. Или глюки одолели.
Он откусил кусок хлеба, жевал методично, не отрывая глаз от противника, бросая ему вызов своим молчаливым отрицанием. «Не докажешь».
Брюнет не стал спорить. Он лишь усмехнулся — коротко, одним уголком рта, заставив серебряное колечко в носу и два гольца в губе холодно блеснуть.
— Фантазия? — Он почти не пошевелил губами. — Нет. Зрение хорошее. И нюх. От тебя тогда пахло страхом. Сейчас — злостью. Прогресс.
Он отпил из стакана, оставив Элиаса с фразой-крюком под рёбрами. Он не просто видел. Он помнил. Каждую деталь.
Элиас давил яичницу вилкой, пока металл не погнулся о тарелку. В этот момент дверь столовой рванула с таким треском, будто её вышибали штурмом. На пороге — Райнхард, его тушка заполнила весь проём.
Весь шум — гул голосов, лязг посуды — разом смолк, будто кто-то выдернул шнур из розетки.
— Завтрак окончен! — его голос рванул стены, не терпя возражений. — Пять минут на переход в раздевалки. Переодеться в спортивную форму и построиться на плацу. Там вас ждёт инструктор Себастьян. Опоздавшие — три часа дополнительных работ.
Стулья заскрипели, поднялся грохот десятков подносов. Нико свистнул, поднимаясь.
— Ну что, Солнышко, — похоже, твоему роману у солонки пришёл конец. Выходим на сцену.
Элиас поднялся. Взгляд — обрезок льда — впился в бледные, дымчатые зрачки брюнета.
Тот не дрогнул.
— Удачи на фризе, Вор, — выдохнул брюнет почти шёпотом, отпивая воду. Глоток был нарочито медленным, как пощёчина.
Элиас медленно, с наслаждением растягивая момент, поднял руку. Средний палец впился в воздух между ними — не просто жест, а продолжение кулака, который он мысленно вбил в то равнодушное лицо.
После чего резко развернулся и направился к выходу, где Нико уже жевал воздух от нетерпения.
— Думал, предложение руки и сердца будет, — Нико ослепительно осклабился. — А ты сразу к делу. Уважаю.
С другого конца того же стола, из-за чашки с недопитым чаем, за Элиасом следил Джей Моралес. Его взгляд был пустым и пристальным. Как смотрят на грозу за стеклом — зная, что она до тебя не доберётся, но фиксируя каждую вспышку.
— Эй, хватит в облаках витать, — Нико щёлкнул пальцами перед его лицом. — Раздевалки тут, в трёх поворотах. Если, конечно, не хочешь переодеваться при всех.
Он рванул вперёд, не оглядываясь. Элиас поплёлся следом, на автопилоте считывая маршрут: левый поворот, правый, длинный коридор…
Нико резко остановился перед двумя одинаковыми дверьми. Слева — чья-то старая попытка нарисовать баллончиком сердечко, сверху криво налеплена табличка «Д». Справа — такая же убитая дверь, но с чёрным крестом и буквой «М».
— Ну что, принцесса, — Нико пнул дверь с крестом, — покажись во всей красе. Только чур, без стриптиза — зрители тут и так на взводе.
Их сзади окатила волна визга. Элиас бросил взгляд через плечо. У соседней двери — давка. Стая горластых девчонок, и среди них — одна, с жидкими рыжими косичками, пытавшаяся просочиться внутрь. Высокая деваха с синими прядями вцепилась в её волосы и дёрнула на себя. Голова рыжей откинулась с глухим щелчком шейных позвонков.
— Эй, Морковка! — голос прозвучал хрипло, будто горло натёрто пеплом. — Куда прёшь, а? Старшие первые проходят, ясно тебе?
Рыжая не издала ни звука. Не дёрнулась, не огрызнулась. Только вжала голову в плечи, а взгляд её — пустой, остекленевший — впечатался в трещину на кафеле. Словно она не живая, а механизм, который сейчас просто переждёт, перетерпит. Видно было — отработанная схема.
Скулы Элиаса резко обозначились под кожей. Он отвернулся с какой-то неестественной, вымученной резкостью и шагнул в зловонную мужскую раздевалку, словно стирая происходящее с сетчатки глаз.
Они ввалились в раздевалку. Запах — спёртый пар, пот и ржавчина с металла — ударил в ноздри.
И тут же — тишина. Мгновенная, гробовая. Словно плёнку с треском отмотали назад. Все замерли. Парни у шкафчиков превратились в столбы, и десяток глаз, будто гвозди, вбили в Элиаса.
Джей был единственным, кому было плевать. Стоя спиной ко всем, у своего шкафчика, он методично, без суеты, продевал шнурок в очередное отверстие. Его отстранённость была настолько оглушительной, что становилась оскорблением посильнее любого взгляда. Весь этот цирк с Вольфом явно стоял в его личной очереди где-то после завязывания бантика.
Элиас прошёл сквозь молчание, не удостоив взглядом окаменевших рож. У ряда серых шкафчиков он остановился. На одном висела табличка «ВОЛЬФ». Чужая рука успела добавить чёрным перманентом жирный приговор:
«СОБАЧИЙ УГОЛ»
Элиас провёл пальцем по шершавым буквам, и его губы растянулись в медленной, холодной ухмылке. Беззвучный смешок вырвался из горла.
Щелчок замка прозвучал отчётливо. Дверца отскочила с оглушительным лязгом. Внутри аккуратно висела новая форма, и её стерильный запах свежей ткани въедался в ноздри, словно вызов.
Чёрные штаны. И бордовая футболка, на груди которой вышито то самое солнце с лучами-колючками.
Элиас фыркнул. Колючки. Как же остроумно. Лагерь для исправления, а эмблема — ёбаная колючая проволока в миниатюре. Случайность? Хуй там.