Затем её взгляд опустился ниже, на грудь. На жёлто-зелёные разводы синяков, расположенные с неестественной симметрией, будто кто-то бил с методичной точностью, не оставляя места случайности.
— Себя не жалко, — констатировала она, переводя взгляд с его груди на лицо. — Это твой способ выпускать пар? Бьёшь себя, чтобы не бить других? — Пауза, взгляд стал острее.
Элиас резко повернул голову, и их взгляды встретились впервые с момента, как он вошел.
— Это не про пар, — его голос прозвучал тихо, но с ледяной чёткостью. — Это напоминание. Чтобы не забывал, на что способны люди. И я в том числе.
Марта выпрямилась, сняла перчатки с сухим щелчком.
— Напоминания пишут на бумаге. А шрамы и синяки — это уже дневник. Судя по объёму, ты ведёшь его очень активно.
Она отошла к шкафу с лекарствами, достала антисептик и мазь.
— Вывих у Аделин, синяки у тебя. Обычный набор для этого места. — Она повернулась к нему, сжимая в руке бинт.
— Держишь удар — это похвально. Но когда-нибудь ты поймёшь, что выжить — не значит выиграть.
Элиас молча наблюдал, как она накладывает ему холодный компресс на шею. Её слова пролетели мимо, не задев. Он давно усвоил: в этом мире есть только два варианта — бить или быть битым. Всё остальное — слабость.
Из коридора донёсся голос Себастьяна:
— Марта, всё в порядке?
— Всё по плану, — бросила она в сторону двери. — Минут через пять будут готовы.
— Готово. Можешь одеваться, — сказала Марта, отворачиваясь, чтобы выбросить перчатки.
Элиас потянулся за футболкой, и тут же поймал на себе взгляд Аделин. Та смотрела на него с тем же немым, изучающим выражением.
— Что, — он резко натянул футболку, — никогда не видела, как голый мужик синяки демонстрирует? Или мои татуировки тебе не по вкусу? — Он провёл рукой по груди, где синяки складывались в подобие мрачной абстракции. — Это авангард, детка. Называется «ебучий ад в трёх актах».
Уголки его губ дёрнулись в кривой усмешке, но в глазах не было ни капли веселья.
Взгляд его снова упёрся в рамку на столе.
— А это кто? — его голос прозвучал громче, чем нужно, режа искусственную тишину кабинета.
Марта, ставившая пузырёк с зелёнкой на полку, замерла. Спина её на мгновение окаменела.
— Никто, — её ответ прозвучал слишком быстро и слишком ровно. Она не обернулась.
— «Никто» не висит в рамке на столе, — парировал Элиас, наконец-то уловив слабину. — У «никого» нет лица. А у этого — есть. И улыбка до ушей, как у придурка из рекламы зубной пасты.
Марта медленно развернулась к нему. Всё — усталая расслабленность, профессиональная отстранённость — исчезло без следа. Взгляд стал плоским и холодным, будто лезвие ножа, внезапно оказавшееся у горла.
— Приём окончен, — её голос был ровным, как поверхность стола. Она подошла к Аделин, всё ещё сидевшей на кушетке, и мягко, но уверенно взяла её под локоть, помогая встать.
— Осторожно, дорогая. Опирайся на меня.
Она повела Аделин к двери, открыла её и, встретившись взглядом с ожидающим Себастьяном, коротко и чётко бросила:
— Осмотр завершён. Ей — полный покой на пять дней, лодыжку не нагружать. Ему — от физкультуры на неделю. Обширные гематомы в области грудной клетки, риск усугубления. Наблюдение.
Элиас вышел следом, спиной почувствовав на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Марты. И в тот миг, когда он пересёк порог, дверь захлопнулась за его спиной с таким оглушительным дребезжащим щелчком, будто её захлопнули со всей силы. Себастьян проводил медсестру удивлённым взглядом, затем медленно перевёл его на Элиаса.
— Ты там что, натворил? — спросил он, в его голосе звучала не столько злость, сколько усталая предопределённость. Он уже понял: с Элиасом покой только снится.
Элиас лишь хмыкнул, глядя куда-то мимо плеча Себастьяна.
— Спроси у своей тётки. Я просто интересовался искусством.
— Ладно, хватит, — Себастьян жестом прервал его, указывая вглубь коридора. — Библиотека вон там. Иди. Сиди там до конца учебных часов.
Элиас не двинулся с места.
— Сначала в туалет, — его голос не допускал возражений.
Себастьян на секунду замер, изучая его. Потом коротко кивнул в сторону двери с табличкой в конце зала.
— Пять минут. Потом прямиком в библиотеку. Я проверю.
Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал к лестнице — догонять Аделин. Элиас проводил его взглядом, пока прямая спина не растворилась за поворотом, оставив в коридоре лишь эхо торопливых шагов.
Он почувствовал, как остывший пот под повязкой на шее противно холодит кожу. Спортивная форма липла к телу. « Сначала унизь, потом заставь мыться. Классика». Он предпочёл бы остаться в этом липком слое собственной ярости, чем подчиниться ещё одному их правилу.
Шаги Элиаса гулко отдавались в пустом коридоре. Он брел мимо бесконечной вереницы одинаковых белых дверей, не глядя на них.
Проходя мимо туалета, он даже не сбавил шаг.
Элиас замер у массивной белой двери без опознавательных знаков. Из-за неё доносились приглужённые голоса, сливавшиеся в неразборчивый гул.
Элиас прильнул ухом к ледяной поверхности двери, затаив дыхание.
Первый голос прозвучал ровно, выморожено — Элиас узнал его мгновенно. Райнхард. Второй — тоже знакомый, хриплый, с надрывом.
— Спусти всё на тормозах, Бернхард. Ты же понимаешь, что это бред, — голос Райнхарда резал воздух, как скальпель.
Хриплый смех. — Бред? Вы все тут слепцы… или просто прикидываетесь! А я… я не отступлю.
— Ты ставишь на кон всё. И себя, и… память о нём.
— ЕГО ЗВАЛИ ЛЮК! — проревел Бернхард, и в его голосе хлынула такая первобытная боль, что Элиас инстинктивно вцепился в косяк, сдирая кожу с костяшек.
Внезапно дверь кабинета психолога в двух шагах от него с оглушительным грохотом распахнулась, будто её вышибали штурмом. Элиас инстинктивно отскочил от белой двери, прикусив губу до металлического вкуса крови.
На пороге стоял тот самый брюнет. Он вышел и, не оглядываясь, захлопнул дверь за спиной.
Его серые, безразличные глаза медленно скользнули по фигуре Элиаса, застывшему в неестественной позе, затем на белую дверь, от которой тот только что отскочил. Левая бровь брюнета едва заметно поползла вверх.