Пауза. **Знакомая игра** — отказ признать его право на выбор.
— А что там вообще за лагерь? — спросил Элиас максимально не заинтересованным голосом.
— Исправительный.
— Ха.
— Там тебя научат не душить одноклассников.
Уголок рта Элиаса дёрнулся в едва заметной усмешке. Он медленно перевел взгляд на охранника, будто разглядывая интересный экспонат.
— А тебя там научили быть говнюком? Или это бонус?
Мужчина впервые усмехнулся — коротко, как щелчок затвора.
— Ты забавный. Значит, не сломаешься быстро.
Молчание снова повисло в салоне. Элиас уперся взглядом в потолок, когда луч света из-за туч высветил трещину в обшивке – длинную, неровную, будто кто-то **царапал ножом.
Его взгляд скользнул вниз – и зацепился за фотографию, прикреплённую к солнцезащитному козырьку.
Молодой парень в камуфляже. Лицо – почти как у охранника, но без этой окаменевшей злости. Улыбка – неуместно живая в этой мёртвой машине.
— Это твой клон? – Элиас ткнул пальцем в фото, специально грубо, чтобы спровоцировать.
Руль взвыл под внезапной хваткой. Машина дёрнулась, но охранник не свернул в кювет. Только глубоко вдохнул, будто ныряя в свои мысли.
— **Сын.**
Одно слово. Сухое, как спусковой крючок.
Элиас почувствовал, как что-то щёлкнуло в воздухе между ними. Не страх – инстинкт. Тот же, что заставляет затихать волков, когда в стае погибает вожак.
— А он…
— Заткнись.
Голос не повысился ни на децибел, но в нём зазвучала сталь, которой не было даже в кабинете директора.
Элиас не стал донимать. Не потому что испугался.
Потому что впервые за день увидел что-то настоящее.
Не злость.
Боль.
И это было… **интересно**.
Машина вздрогнула на кочке, и фото качнулось, будто сын отрицательно мотал головой на вопрос, который Элиас ещё не задал.
— Он там, в лагере? — спросил Элиас нарочито небрежно, но вгрызся пальцами в сиденье.
Охранник включил дворники — хотя дождя не было. Стекло очистилось от несуществующих капель с таким скрежетом, будто **сдирали кожу**.
— Он там был.
Пауза тянулась три удара сердца.
— А теперь его нет?
Стрелка спидометра дёрнулась — 90, 95, 100 км/ч. Пейзаж за окном расплылся в сплошное зелёное месиво.
— **Тебе какое дело?**
Элиас почувствовал на языке медный привкус крови — прикусил щёку, сдерживая рвущуюся наружу ухмылку. Наконец-то слабина.
— Просто интересно, куда меня везут. В место, где пацаны исчезают?
Тормоза взвыли. Элиаса швырнуло вперёд, ремень врезался в горло.
Тот резко дернул ручник, и машина замерла на обочине, подняв тучи пыли.
Охранник развернулся всем корпусом, и Элиас впервые увидел его глаза — не свинцовые, а раскалённые, как **пули в стволе после выстрела**.
— **Выходи.**
Элиас не двинулся с места, только приподнял подбородок, будто проверяя, насколько серьёзно этот тип готов нарушить правила.
— А если не выйду?
Охранник замер — не потому что задумался, а будто услышал что-то за пределами машины. Его пальцы разжались на ручке двери, отступили.
— Ладно, твоя удача, что у меня инструкция.
Элиас почувствовал вкус победы — горький, как пепел. Потому что понял: этот мужик и правда не может его тронуть. Пока он не сбежит.
— Значит, в лагере нельзя бить пацанов? — нарочно слащаво спросил он.
Охранник завёл двигатель, но перед тем как тронуться, повернулся — и в его глазах что-то дрогнуло.
— Там можно хуже.
Машина рванула с места, прижав Элиаса к сиденью.
Охранник молчал. Только пальцы его впились в руль, будто **душили когото**.
— Далеко? — крикнул Элиас, пробиваясь сквозь рёв мотора.
В ответ — шипение радио: *«…прогноз на завтра…»*
—Ну и ладно, — фыркнул он, с силой плюхнувшись на сиденье и уставившись в заляпанное грязью окно.
Через час (или два? часы врали) они свернули на пыльную грунтовку.
**Резкий тормоз**. **Пыль столбом**.
— Приехали, — охранник заглушил двигатель.
Элиас оглядел пустырь. Ни забора, ни вышек — только пыль да чахлые кусты.
— Где автобус?
—Подождёшь.
Уголки губ Элиаса дёрнулись в сухой, беззвучной усмешке.
— Собираешься оставить меня тут одного? Смело.
Он придвинулся, оскал в лицо охраннику:
— Не боишься, что я сбегу?
— **Попробуешь — сразу в колонию**.
— Если тебе так не терпится туда угодить, то дерзай
Оскал сменился маской.
Элиас потянулся к двери, перед тем как открыть ее, закинул рюкзак на плечо, оглянулся:
— Как звать-то?
— Бернхард
Элиас мысленно перевернул имя: Бернхард словно пробуя его на вкус. Имя на секунду показалось знакомым, но он резко мотнул головой, отсекая навязчивую мысль.
Он дёрнул ручку, распахнул дверь и солнечный свет ударил в глаза, ослепительно-белый, как вспышка магния.