Рефлекторно он прикрыл лицо, пальцы впились в веки, будто пытаясь выдрать боль.
Сзади зарычал мотор — Mercedes рванул с места, подняв вихрь пыли. Густой, едкий, он впился в лёгкие, заставив Элиаса заглотнуть воздух и закашляться.
Когда воздух наконец очистился, перед ним открылась грунтовка, стелющаяся к горизонту, чахлые сосны, выцветшие от времени, ржавый павильон с разбитым стеклом. На остановке висело расписание — кто-то вырвал листы, оставив только один с датой тридцатилетней давности и штампом «НЕДЕЙСТВИТЕЛЕН». Рядом кто-то нацарапал «HALT DICH FERN», где каждая буква сочилась ржавчиной, будто предупреждение было выжжено раскалённым гвоздём.
*«Где чёртов автобус?»*
Мысль вспыхнула, едкая, как дым от сгоревшего предохранителя, но он тут же подавил её.
Шаг. Ещё шаг.
Песок хрустел под ботинками. Где-то вдали — гул автострады, но здесь — только горячий ветер, шевелящий верхушки деревьев.
Он подошёл к остановке, с раздражением пнул пустую банку. Жесть прогнулась с тошнотворным хрустом, бутылка звякнула, покатилась по щебню, выплеснув ему под ноги последние янтарные капли чужого пива.
”Пиздец как весело”,— мелькнуло в голове, когда он разглядывал липкую лужу у своих ботинок. Вспомнил немецкие бары, где пиво лилось рекой, и эту дурацкую привычку — ставить бутылки на пол, чтобы не путать с чужими.
Скамья скрипнула под его весом. Пальцы автоматически нырнули в карман джинс, нащупали смятую пачку — пустую, конечно.
— Блестяще, — выругался Элиас, сминая пачку в кулаке.
Бумага захрустела, превращаясь в комок. Он задержал дыхание, будто пытаясь раздавить в ладони не только пачку, но и всю эту дурную ситуацию.
Пальцы сами собой разжались, выпуская смятый комок, и тут же впились в рыжие пряди — так глубоко, что острая боль пронзила кожу лба. Он не сразу осознал, что это его собственные ногти царапают кожу. Будто тело жило отдельно от сознания.
Локти упёрлись в колени. Это не было позой усталости. Это была поза загнанного зверя.
Взгляд упал на запястье. Её браслет. Тонкая женская цепочка с серебряными крыльями ангела — та самая, что она не снимала никогда. Теперь она впилась в кожу, как проволока. Не удержать, но и не снять. Крылья не парили — они рвали кожу, будто пытались вырваться вместе с его венами.
Не сейчас. Чёрт, не сейчас... — прошипел он себе под нос, заставляя себя дышать глубже, выталкивая из головы навязчивый призрак прошлого.
Звуки мира утонули в гуле крови в ушах. Время сплющилось, превратилось в точку. Он не знал, сколько прошло — минута или десять. Сознание возвращалось обрывками, как плохая пленка. Он медленно разжал пальцы на запястье. Боль отступила, сменившись онемением. Он поднял голову — и вздрогнул.
Перед ним стоял автобус. Ярко-жёлтый, новенький, до противоестественности презентабельный, будто сошедший с рекламного щита. По боку красовался логотип: стилизованное солнце с лучами-колючками и надпись «РАССВЕТ» — слишком белоснежная для этой пыльной обочины.
Двери с шипением разъехались, словно пневматика вздохнула. В проёме стоял водитель. Рука на поручне, взгляд пустой и замыленный, будто он уже триста лет проводит в этом ожидании.
— Залезай. Или ещё подождём. — Голос был без интонации, плоским, как голос автоответчика. Элиас медленно перевёл на него взгляд сканируя силуэт.
Куртка водителя — синяя, с нашивкой лагеря. Лицо — обветренное, с жёлтыми белками глаз, будто пропитанными никотином.
Горечь залила рот. Веки налились свинцом. Элиас провёл ладонью по лицу,смахивая пот и прошлое.
— Ты чё, глухой? — крикнул водитель, швырнув окурок под колёса.
Из окон автобуса высунулись лица — подростки, сбитые в кучу, как скот. Воздух салона зашипел от их голосов: кто-то цокал языком, кто-то свистел, словно проколотая шина. Липкие, как слюна, смешки ползли от окна к окну. Чей-то шёпот разрывал тишину — не слова, а одни осколки фраз, будто их выплёвывали.
— Давай уже! — рявкнул кто-то из глубины салона.
— Чё он там, обдолбанный?
— Может, солнечный удар?
Элиас встал. Пыль въелась в потные ладони, как песок в открытую рану.
Он шагнул к автобусу, нарочито медленно, глядя водителю в глаза. Тот не моргнул.
Дверь захлопнулась за его спиной ровно в тот момент, когда мотор завыл, как человек, которому вот-вот перережут горло.
Воздух в салоне был спёртым, замешанным на перегаре, кислом поту и сладковатой вонью гниющего под обивкой яблока.
Элиас пошатнулся, вцепляясь в поручень, но не от толчка. Потому что весь автобус уставился на него.
Взгляды пассажиров впились в него — не любопытные, а оценивающие, будто меряли пульс перед операцией. От этого кожа на спине заныла, будто кто-то провёл по ней наждаком.