-Нет, — честно ответил граф, — но очень интересно, правда!
Мелеагант улыбнулся и развернулся к пергаментам. Затем была история. Для Мерлина это была настоящая передышка — в истории говорил, в основном Мелеагант, который помимо всех заданий Мерлина, обязанностей наследного принца, тренировок с мечом и выездов умудрялся проглатывать многотомники по истории.
-А потом, — радостно вещал Мелеагант и глаза его горели настоящим азартом, — они говорили: «Где было правосудие, когда Тиберий пал под ударами убийц? Где были сенаторы, когда труп народного трибуна волокли через весь город?»
-Ты там что, был? — вмешался снова Уриен. — Откуда тебе знать, кто и что сказал?
-Так записано в пергаментах! — не обернулся даже Мелеагант и продолжил, — это был только предлог для борьбы с Гаем…
И вдруг осекся. Мерлин даже вынырнул из дремотной расслабленности и с испугом взглянул на ученика. И даже Уриен воззрился с удивлением.
-Тогда сенаторы прибегли к чрезвычайным…- подсказал Мерлин, полагая, что заминка, вообще-то очень странная, не больше, чем забывчивость, но Мелеагант одарил его тяжелым, совсем не мальчишеским взглядом, в глубине которого сверкнули желтые огоньки Теней…
-Они совершили ошибку, — глухо сказал Мелеагант, — им не следовало поступать так. Гай был любимцем толпы и всякое унижение его, всякая открытая борьба была ошибкой.
Мелеагант встал и прошел по комнате несколько раз, размышляя о чем-то, явно уже далеком от урока. Мерлин и Уриен переглянулись.
-Да, — продолжал наследный де Горр, — они совершили ошибку! чтобы свернуть голову титану, нужно действовать иначе. Нужно, чтобы толпа его возненавидела, прокляла и сама поддержала, а лучше — стала инициатором волнения…да, да. Именно так, да, именно так…
«А мальчик далеко пойдет!» — с горьким восхищением подумал Мерлин. — «Столько амбиций и ума… это либо сгубит его, либо возведет к пьедесталу. Довольствоваться средним он не станет, не сможет»
«Интересно, долго будет еще идти это занятие? Мелеагант, как обычно, зараза!» — подумалось уже Уриену, но ни он, привыкший к таким скачкам мыслей у друга, ни друид, не выразили никакого удивления и участия, ожидая, как поступит сам наследный принц.
Он вдруг замер, сообразил, что находится не один. Смутился, кажется, и сел обратно:
-Я устал от истории, Мерлин. Давай к следующему?
-Давай, — с облегчением кивнул Мерлин и вытащил другой пергамент. — Сегодня у нас отрывок про Аллекто.
Мелеагант кивнул и принялся за чтение:
-Дочь безбрачная Ночи, способная свести в поединке любящих братьев, дом наполняющая враждой и бедой, да так, что факел погребальный не гаснет, сотни имен, ликов и сторон принимающая, способ тысячи знающая к погибели, ты найди в душе своей щедрой средство разрушить союз и посеять преступную распрю, пусть союзники прежние возжажду войны и тотчас схватят оружие!
-О чем это говорит нам? — спросил Мерлин мягко. Ему отрывок этот не нравился, и он желал закончить его побыстрее. Мелеагант молчал, либо раздумывая, либо не присутствуя духом здесь.
-Все зло от женщин! — ввернул Уриен. — От тех женщин, что умны и хитры.
Мерлин возмутился:
-Причем здесь…так, ладно. Уриен, не мешайся!
-Нет, — возразил граф, — давайте честно. Она всего столько знает — значит, умна. Она столько всего может, значит еще и хитра. Так вот это вот все зло от нее…
-Ты что скажешь? — спросил Мерлин без особой надежды у Мелеаганта.
Но тот ответил:
-Тут проблема не в Аллекто, а в окружении ее. там есть выше строки, помнишь, Мерлин? Юнона призывает ее: «стала подстрекать такими речами Юнона». И дальше есть интересный момент, когда Аллекто принимает другой вид и спускается к юноше, чтобы молвить ему слово, а тот указывает ей место: «К правде бывает слепа побежденная немощью старость, вот и терзаешься ты напрасной тревогой!». То есть, вы понимаете? — он даже не воспринимает ее всерьез. И потом, когда Аллекто творит свои деяния, и поднимается, гордая к попросившей ее об этих деяниях Юноне, что она слышит?
-Что?— спросил Уриен почему-то шепотом. Он, равнодушный ко всяческой поэзии, вдруг проникся к этой неведомой Аллекто, которая рисовалась ему прекрасной и изможденной, темноволосой и худой, с пылающим взором…
Он не читал этого произведения и не знал, что облик Аллекто имела совсем другой: «часто изменяет она гнусный свой облик, свиреп ее вид и черны на челе ее змеи…», а потому он представил себе какую-то мистическую и темную красоту, обрамленную усталым величием и неприкаянностью и от этого зажглось в его сердце что-то непонятное, но такое желанное…