– Довольно!
Этот окрик заставил детей вздрогнуть. Обросший ложнощупальцами партизан, ополоумевший боец повстанческой армии Колосса, отвалился от стены, которую он подпирал, саркастически пощелкивая жвалами на протяжении всего моего рассказа. Повстанец тяжело поднял и навел на меня излучатель.
– Вранье, снова вранье. Чего еще ждать от человека? Ты выдумал эту нелепую историю прямо здесь и сейчас, находясь в отчаянии. Твой единственный шанс уцелеть – попытаться убедить всех, будто человечишки принесли в Галактику добро и мир. Дескать, это не нашествие, а освоение космоса. И будто действуете вы в союзе с другими расами. Это – небылицы. На самом же деле сюда никто вас не звал. Ни вас, ни ваших союзников. На нашу планету свалилось много напастей, но худшая – это люди.
– Разве не квадрогады жили долгое время на Земле, поскольку на Колоссе изменился климат? – Я очень устал, этот урок слишком затянулся.
– Кто-то из наших бежал! – сердито проклацал жвалами партизан. – А кто-то остался на Колоссе, чтобы возродить наш мир из пепла.
– Теперь Колосс вновь обитаем, – сказал я.
– И ты снова хочешь сказать, что так вышло благодаря людям? – Дуло излучателя смотрело мне в лицо. – И кто тебе поверит?
– Мы верим учителю! – пискнули с одной из последних парт; дуло изменило направление взгляда. Но детенышей это не испугало: – Мы верим учителю! Учитель прав! Учитель хороший! – наперебой твердили детеныши.
– Убери оружие, – устало потребовал я, но добился лишь того, что дуло снова уставилось мне в переносицу.
– Но почему? – проскрипел партизан, обращаясь к классу. – Ведь он – чужак. А мы – одной крови. Почему вы верите ему? В то, что было наверняка выдумано! Почему вы – верите…
– Как и мы в свое время не встали на сторону дважды героя Земной Федерации, хотя вещал он вроде дельные вещи, – ответил я за детенышей. – Тому, кто грозит оружием детям, веры нет и быть не может. От того отвернутся и свои и чужие. Я ничего не выдумал, моя история продолжается. Ты можешь застрелить меня, но в глазах детенышей я останусь своим, ты же будешь врагом и отверженным.
– В одном ты прав: я могу тебя убить, – проговорил повстанец, но по его глазам я понял, что стрелять он не будет. Он тоже пережил со мной и с детенышами тот сентябрьский день, и он разделил с нами эмоции, как делят хлеб путники, которых непогода собрала в одном убежище.
Я отошел к окну. В ливневом сумраке, озаряемом вспышками молний, мне казалось, что под стенами школы мечутся тени велоцирапторов и гипсилофодонов, а дождь говорит со мной голосами из прошлого – Андрея Буревого, Кмыфа Лговича, Кольки Коврова, Сву, матери.
С треском распахнулась дверь. А вот и пожаловал спецназ…
«Именем Федерации вы арестованы!»
И снова мальчишка в линялой футболке и шортах оказался на скрещении лазерных лучей. За триста парсеков от своего дома и сорок лет спустя…
Не стоит величать меня героем. Я лишь звено в цепи событий, начатой Андреем Буревым. Мир добр только для своих. Это он верно сказал. Но граница, отделяющая «своих» от «чужих», находится в непрерывном движении, подчиняясь принципу развития, определяющему течение нашей жизни. Меньше месяца понадобилось, чтобы опушкинские пацаны стали друзьями мирновских мальчишек, около года – чтобы Сву окончательно приняли в семье Казаровых, долгие десятилетия – чтобы Федерация вернулась в космос и утвердилась в спиральном рукаве Галактики.
– Урок окончен, – объявил я классу, когда скованного наручниками партизана выволокли в коридор. – Вы – молодцы, квадрики. Не опаздывайте завтра. Первым по расписанию – русский язык.