– Понимаете,– говорила следователь Татьяна Михайловна Малюковская,– сколько я работаю, на моей памяти не было подобных дел. Больно уж редкая статья.
Да, действительно, редкий случай. Но разве беда маленьких Барановых от этого становится меньше? И можно ли вообще мерить обычной мерой человеческое горе: типично – нетипично. Мы каждого взрослого стараемся не дать в обиду, а тут калечили, уродовали на корню.
Из Киришей я отправился в Ленинград, в судебно-медицинскую экспертизу, чтобы познакомиться там с уголовным делом.
«Один раз папа избил Сережу еще на старой квартире кастрюлей с горячей картошкой, даже вся картошка от ударов в кастрюле размялась...» (Из показаний в деле девятилетнего Толи.)
Уезжал я с тяжелым чувством. Дима Баранов еще не знает, как пишется слово «Москва», делает в нем две ошибки (помните его письмо к матери: «я буду в Маске...»), но уже знает другое.
– Папа получает сто восемьдесят рублей, а мама – шестьдесят,– объяснял он в милиции.– И мама еще должна платить ему алименты за нас – девятнадцать рублей? Ну, вы сами подумайте, как ей жить?..
Это отец и мать посвятили малышей во все свои жизненные расчеты и просчеты, по их вине могут не зарубцеваться раны – не те, что снаружи, на теле, а те, что внутри. Это они, мать и отец, виноваты в том, что еще, по сути дела, не начавшие жить дети испытали то, что иному не увидеть за всю взрослую жизнь.
Сейчас детям у матери лучше, чем у отца. Но хорошо ли?
И еще думаю о Баранове. Что бродит в его дремучей, непробудившейся душе теперь?
Уже в Ленинграде, в судебно-медицинской экспертизе, я в дверях лицом к лицу столкнулся с Барановым. Он шел, опустив голову.
– Пусть судят. Мне только в тюрьме за это стыдно сидеть. Перед другими стыдно. Другие крали, убивали. А я за что? За собственных детей...
Баранов уже сидел раньше за хулиганство – три года. И за воровство: один раз семь лет дали, другой – десять. И там ему все понятно было. А тут – и не понимает ничего. И стыдно ему, что «порядочный» уголовник в тюрьме может не подать руки.
1970 г.
ДРАМА В БЕЧЕВИНКЕ
На северо-западе Вологодской области расположился уютно Белозерск. На Белом озере. Отсюда до придорожной деревушки Бечевинка – сорок семь километров.
Здесь убили председателя колхоза. В собственном доме.
Случись это более полувека назад, каждый школьник объяснил бы – коллективизация, враги... А теперь?
Первый раз Николая Шипунова судили за драку – пустил в ход нож. Не Николай еще даже, а Коля – было ему тогда пятнадцать, и жил он в Череповце. Срок свой – пять лет – отбыл день в день. На свободе, всего через полтора месяца, снова пьяный, ударил ножом человека. При задержании оказал сопротивление работнику милиции. Восемь лет отсидел снова – день в день. Вернулся уже в Бечевинку, к матери.
Отпущен он был под строгий административный надзор Белозерской районной милиции. Все просто, система далеко не новая, в былые века даже при негласном надзоре знали о подопечном все: когда просыпается, что читает, с кем и какую ведет переписку. А уж о гласном надзоре и говорить нечего – знали, какие сны видит.
Надзор за Шипуновым был возложен на участкового милиционера Васюкова – тоже Николая, к нему на регистрацию поднадзорный обязан был являться каждый понедельник. Шипунов только глянул на своего тезку, улыбнулся девчатам:
– Я вашего Анискина в снег закопаю.
И правда, Васюков ничто перед Шипуновым, хоть и молодой, но рыхлый какой-то. А Шипунов – ас.
Участковый Васюков ездить в Бечевинку на мотоцикле за двадцать километров от дома – отмечать по понедельникам поднадзорного Шипунова – посчитал обузой: исполком сельского Совета присмотрит.
После долгого заключения трудно привыкать к свободе. Случается, освободившийся рецидивист просится обратно в колонию. Там он все знает, там – все понятно, здесь – все позабыл, от всего отвык. Едет домой – с мешков не слезает, кругом чемоданы на вокзале, хозяев не видно – ему странно: никто не ворует. Один такой побродил день по городу, пришел к начальнику милиции: «Отправьте обратно в колонию, я здесь не могу». Начальник отвечает: «И я не могу: не за что». Начальник ему: «товарищ», а тот в ответ: «гражданин». Утром рано разбил витрину в универмаге: «Теперь можете?»